Аллегра не должна жалеть о том, что позволила вторгнуться на свою личную территорию… Возможно, это случилось от скуки, которую навевал огромный зябкий дом. Нарцисса приехала с приема поздно и не застала мужа и «племянницу» за бутылочкой Каберне Совиньон. Они разошлись раньше, искренне пожелав друг другу спокойной ночи и отсутствия головной боли наутро. Настроение с утра было даже нормальным, пока его не подпортил «веселый» разговор с Драко по поводу проступка в школе. Он был наказан, и теперь обязан сидеть в доме безвылазно до окончания каникул. Что самое противное – сын не произнес ничего в самозащиту, вся речь сводилась к невнятному: «Да, отец» и слегка поникшей голове. Ни одного слова против, Люциус видел себя в его возрасте, не смеющего выдавить что-то наперекор Абрахасу Малфою. Безнадежно, он растит отпрыска по своему образу и подобию, от этого еще больнее.
Разгар праздничного ужина, тишина, лишь редкий стук бокалов, опускающихся на стол и позвякивание столового серебра, сведенное к минимуму безупречными манерами. И никто со стороны не мог бы подумать, что двоим сегодня придется убивать, что рождественский пир, начавшийся с запеченной индюшки, закончится запрещенными заклятиями и смертями, несмываемым месивом греха на двух душах, одна из которых была пока еще чиста. Кто скажет Аллегре: «Нет, ты не должна этого делать! Это ужасно, глупо обагрять руки кровью ни в чем неповинных людей!»? Никто, она встала на этот путь добровольно. У нее никого нет, и даже отец, от которого она сейчас скрывается, просто даст палочку в руки и отправит уничтожать магглов. Люциус не мог позволить себе слабости запереть девицу в доме, не брать с собой, уберечь от самой себя, не очернять и без того сломленную душу. Он не может, не имеет права, потому как сам приставлен наставлять на «путь истинный» и следить, чтобы она не свернула…
Все присутствующие, включая его самого, аккуратно перебирали ножом и вилкой, не нарушая идеальности осанки, подобно восковым фигурам, навечно застывшим в одной позе… Все, кроме одной. Аллегра была многим раскованней, но, в то же время, держалась этикета, только нечто неуловимо живое ощущалось в движениях, не вписывалось в программу дома Малфой. Она резала пищу не на малюсенькие кусочки, а на побольше, добрее, чтобы действительно ощутить вкус блюда, салфетка на её коленях лежала как-то иначе, немного небрежно. Люциус отвлекался от тоски, незаметно обращая внимание на гостью. Аллегра позволила выглядеть себе праздничнее: вечные брюки сменились на одно из платьев, что он «заботливо» предоставил. Пускай фигура принадлежала Мелани, но он уже не видел племянницу, а сквозь эту маску смотрел прямо на Аллегру. Длинные черные волосы, собранные в аккуратной прическе, заколотой ненавязчивой бледно-голубой заколкой, одолженной у Цисси, лавандового цвета платье на аккуратных бретелях, высокий пояс, подчеркивающий худобу, и юбка, стремящаяся к полу мягкими волнами. Люциус вспомнил, что подарил эту заколку в виде трилистника Нарциссе на выпуск из Хогвартса: изящная, аккуратная вещица, нежная, как раз для юной особы, впоследствии его жена предпочитала более тяжелые украшения. Когда она в последний раз надевала эту заколку, он уже не помнил. Похоже, вещь была отдана в пользование юной Аллегре совершенно без задней мысли, Нарцисса просто забыла… Наверное, безделушка была самым искренним даром, который когда-либо преподносил Люциус, неоцененная, забытая, она затерялась среди множества аксессуаров уже тогда избалованной юной невесты. Не будет удивлением, если его жена передарила заколку «племяннице». Впервые в жизни он ощущал некий трепет от собственного подарка, оцененного по достоинству нежной девушкой, отнюдь не супругой.
Обыденная тишина стала давить непониманием, отчего он уделяет так много внимание вещице в светлых волосах «Мелани»? Глаза были прикованы к другому созданию, сидящему внутри пышногрудой блондинки, невесомой, легкой девушке, стойкой, волевой и нуждающейся в опеке – чего она никогда не признает. Люциус не знал, что чувствует Аллегра перед рейдом Пожирателей, однако аппетита у нее не поубавилось. Быть может, это был способ развлечь себя среди витавшей над подобием Рождества в доме скуки, а может, наоборот это проявление нервозности. У Люциуса, впрочем, было смутное подозрение, что ее вовсе ничего не волнует. Было бы странно. Пиршество перед убийствами смотрелось неестественно, вызывающе.
Эльфы подали десерт, и тогда Люциус решил нарушить грозное молчание домочадцев:
— Драко, расскажи о реформах Амбридж в школе.
Взгляды устремились к мальчику, поднявшему взгляд от тарелки.
— Ничего особенного, Амбридж просто немного поменяла некоторые правила. Наверное, это только начало.
— Например? — спросила Нарцисса, заставив затухающий на основании разговор возобновиться.
