— Ого! Это он тебя так?! — спросил кто-то. — Вот дьявол! Надо было ему все ногти вырвать!
Пострадавший отчаянно замотал головой:
— Да не он это! Не он! Там другое! Глаза горят, когти — во!
— А карлик-то жив?
Сразу несколько человек потянулись в камеру, теперь уже с большей осторожностью. Вскоре раздались изумлённые возгласы:
— Нет его здесь!
— Что, сожрали?!
— А это ещё что?
Судя по проклятьям, донёсшимся снизу, они обнаружили лаз в стене.
Когда спустя некоторое время тюремщики вспомнили обо мне и гурьбой ввалились в мою каморку, я могла только всхлипывать от смеха, сжавшись в комок на полу. В душе у меня всё ликовало: «Он сбежал! Он смог! У него получилось!»
Первый стражник, увидев меня, даже попятился:
— Чего это с ней?
— Может, перепугалась?
Я до боли прикусила ладонь, чтобы не расхохотаться в голос.
— Припадочная! — буркнул тюремщик, схватив меня за плечо и пытаясь вздёрнуть на ноги.
— Ты осторожней! Говорят, она ведьма!
Меня снова потащили куда-то по узким лестницам и коридорам. Втайне я надеялась, что на этот раз посчастливится угодить в сырое подземелье, где мне было бы проще общаться с Каритой — вода близко.
Увы, новая камера оказалась под самой крышей. Это была унылая комната, вытянутая, как пенал, с низким потолком, нависающим над головой. На кирпичных стенах кое-где сохранились следы побелки. Зато в дальнем конце комнаты было маленькое окно с решёткой, сквозь которого виднелся клочок ночного неба.
На миг я забыла даже о присутствии тюремщика, жадно глотая ночной воздух. Только сейчас я поняла, каким смрадом дышала до сих пор! Меня отрезвил только грохот захлопнувшейся двери. Оказывается, человека может осчастливить даже такая малость, как глоток свежего воздуха, если надолго лишить его этого!
В тюрьме можно потерять многое. Здоровье, зубы, а то и некоторые конечности, не дай бог… При одном воспоминании об ужасном пыточном колодце у меня заранее ныли все кости. Но прежде всего ты теряешь чувство собственного достоинства. Ты смиряешься, когда с тобой обращаются как со скотиной. Привыкаешь радоваться мелочам. Куску хлеба без плесени, плошке воды, глотку воздуха из крошечного окна под крышей… За один день в этом ужасном месте я превратилась в дрожащий комок страха!
Стиснув руки, чтобы не дрожали, я сурово приказала себе:
— Разве этому тебя учили на Мираколо? Как говорили монастырские сёстры: «Что бы ни пришло к тебе из моря, ты должна с достоинством встретить это». Здесь, в Карчери, водятся свои чудовища — возможно, ещё пострашнее морских, но их тоже следует встретить с честью…
У стены вдруг послышался шорох, заставив меня нервно прислушаться. Неужели крысы? Говорят, в Карчери водились крысы размером с собаку! От моего хвалёного достоинства тут же не осталось и следа: взвизгнув, я проворно забралась с ногами на койку.
Что-то пролетело через комнату, невидимое в темноте. Мои щёки обдало воздухом, и не успела я опомниться, как что-то родное, тёплое со смехом прикоснулось к моему сознанию, а мне в руки свалился крупный комок перьев, бьющий крыльями и совершенно счастливый от встречи.
Для Энрике Арсаго плавание на военной галере было в новинку. Первые дни его просто ошеломили: тесно, душно, от гребцов несёт потом, в уши вонзаются резкие звуки флейт, задающих темп гребле, и отрывистые команды комитов. Галеры шли быстро, без остановок, на ночь обычно причаливая к берегу. В первый день они плыли на юго-восток, держа курс на Зару. Крейсерская скорость эскадры была не слишком высокой, так как «Анжело» иногда отставал, но они неуклонно продвигались вперёд. Поначалу Энрике старался держаться рядом с Алессандро, но потом стал проводить время то на одном, то на другом корабле, с тайной мыслью сойтись поближе с синьорами Реньером и Альбицци.
Поручение дона Сакетти не давало ему покоя. Он не понимал, в чём можно заподозрить синьора ди Горо, кроме разве что излишнего рвения и преданности делу. Но чем больше Энрике задавался этим вопросом, тем отчётливее понимал, что совсем не знает Алессандро, хоть они и были знакомы с самого детства. Алессандро никогда не стремился раскрывать душу, а здесь, в море, и вовсе превратился в другого человека, причём этот незнакомец производил слегка пугающее впечатление. Он часы напролёт проводил на корме возле румпеля, отдавая приказы рулевому. Энрике, затаив дыхание, следил за ним, и ему казалось, что Алессандро прислушивался ко всему: как шуршит ветер в парусах, с каким звуком плещется вода, обтекая корабельный корпус. Это действительно походило на волшебство! Казалось, что он мог предсказать намерения морской стихии, ориентируясь лишь по виду пенных гребней и лёгких росчерков облаков в небе, и всё это он использовал, чтобы проложить оптимальный курс.
