И знает ли этот кто-то о подмене?
Вопрос был. Ответа не было.
Время для разговора настало, когда Рэн пришел в себя.
Противная слабость пока еще одолевала, все же крови он потерял много, и голова кружилась, и подташнивало. Куда уж тут встать?
Бертран сильно помогал. И поганое ведро подставлял, и убирал, и даже обтирал Рэна водой, дождевой, правда, ну хоть какая есть. Рана не гноилась, но все равно было плохо.
Подросток долго думал, как начать разговор, а потом махнул рукой, да и спросил впрямую:
– Скажи, ты знаешь, что у тебя на шее висит? Камень Многоликого?
Рэн едва на пол не упал.
Как?!
В другой момент… убил бы он за этот вопрос! Убил бы, потому что нельзя раскрывать такой секрет, просто уничтожил! А что сейчас? И руки не поднять, и… и не поднимется та рука! Все же Бертран уже не был чужим. Рэн свою кровь отдал, защищая этих людей.
Круглоглазые?
Чужаки?
Не знающие истинного пути?
А наплевать! За это время Рэн понял то, что не осознавали многие на Шагрене – людей нельзя делить по расам, цвету кожи и форме глаз. Людей надо делить на чужих и близких, на друзей и врагов, и если круглоглазые тебя выхаживают, а в родном доме тебя хотели убить, то кто тебе родня? Кому ты помогать должен?
Мачехе, которая тоже шагренка и которая утопить тебя хотела, чтобы под ногами не путался отпрыск ее мужа, или вот такому Бертрану, который просто помог? И тогда, когда их из лодки доставали, и ухаживал за ними, и ведь переживал! Искренне, такое не подделаешь!
Знает Бертран про камень, и… откуда бы он о таком знал? Вот что спросить-то надо! А то: убить, нельзя, тайна… даже и подумать смешно сейчас! Какие уж тут тайны?
И тонкие губы чуть шевельнулись, выпуская на волю одно-единственное слово:
– Знаю.
Бертран насупился.
– Но ты не двуипостасный?
– Нет.
– Расскажешь, откуда он у тебя?
– Зачем?
Парень засопел.
Зачем-зачем! А вот! Потому что я через эти камешки да милость Многоликого чуть жизни не лишился! Только вот Рэн Тори об этом не знает, а может, и надо ему рассказать? Тяжело было парнишке на такое решиться, а все же придется! Рэн и шагренец, и чужой, и еще…
– Клятву дай. Что никому про меня не расскажешь, не то убьют меня.
Рэн выдохнул.
Даже это легкое движение причиняло боль. Но есть вещи, которые он обещать не вправе.
– Если это нанесет вред Шагрену…
– Нет же! Где Шагрен, а где Фардания! Вы и рядом не стояли! И тейн для вас никто!
С этим Бертран тоже прав был. Какой там тейн? И неинтересен он был Рэну, вот еще! Какая ему разница, во что верят круглоглазые? Если эти глупцы сами ставят каких-то посредников между собой и Многоликим, тем хуже для них. А шагренцы знают правду, их император – потомок Многоликого, избранный и осененный милостью Его.
К чему кто-то еще?
– Я промолчу, если это не во вред Шагрену.
С этим Бертран согласился. Собрался с мыслями, да и рассказал, как было. Как трое мальчишек шкоду устроить решили, как искру увидели, как один из них к тейну пошел, как потом двоих убили, а Бертран сбежал…
Рэн внимательно слушал, потом согласно опустил ресницы.
– На Шагрене это тоже узнали. Меня послали найти осененного Его милостью и привезти на Шагрен.
Бертран не был бы собой, если бы не спросил:
– А зачем? Привозить то есть?
– Мы утратили милость Многоликого. Ее можно вернуть…
Бертран аж назад от Рэна шарахнулся.
– На смерть повезешь?! Да?!
Теперь настала уже очередь Рэна дернуться назад, зашипеть зло и коротко от прострелившей все тело боли.
– Рехнулся?!
– А ты не знаешь? Правда?
– Чего я должен знать?
Бертран потер лоб.
– Ну… это. – Вроде и не страдал он никогда косноязычием, а вот признаваться в своих грехах неприятно. Тем более, шагренец, они такие, строгие. – Я ж не просто так из храма ушел, злость меня взяла. Парни в могиле, а тейн будет жизни радоваться? Залез я в библиотеку, что смог унести, то и спер, а остальное спалил!
Рэн покачал головой.
– Книги… жаль.
Книга – редкость и ценность, глаза мудрецов, глядящие на тебя со старых страниц, и голоса детей над лугом, слова, остающиеся в вечности. Уничтожить книгу, как убить человека[27].
– А мне парней было жаль, – огрызнулся Бертран. – Тейна я убить не смог бы, и что-то такое ему сделать тоже, ну хоть так его достал, гада!
Спорить было сложно, Рэн махнул рукой.
– Хорошо. Почему ты это сказал?
– Потому что. Знаешь про свитки на шелке?
– Знаю… это мы вышивали. Наш обычай.
– Ну вот. Я такие и спер, их вынести легко, вокруг себя обмотал, да и неси, и воды они не боятся, и удобно, и не поймет никто, что это такое. Для моряков, вон, тряпка она и тряпка, на портянки годится? Нет, не годится, скользкая потому что. Вышивка шелком по шелку, старая.
– И?
– Там и про вас написано. Про то, как приносили в жертву осененных милостью Многоликого, старались ее вернуть. У вас такое было? Ты сейчас за этим пошел?
Рэн от такой заявочки аж головой замотал.
– Я? Нет, никогда, я воин, не палач!
Дурнота накатила, в ушах зазвенело, завыло, от одной мысли… его что – правда послали привезти человека на смерть? ДА? Как палача, как самое презренное существо в мире?!
Брат не мог!
Или мог? Или Ишуро все знал, просто не сказал Рэну? Могло такое быть?
