Я не успеваю ответить и оказываюсь на асфальте. Меня злобно пинали ногами подруги «королевы танцплощадки», били в живот шпильками, норовили изуродовать лицо. Просто так… в качестве развлечения. Спасли меня свистки милиционера. Услышав их, жестокие «тусовочницы» бросились врассыпную.
Колготки были изодраны в клочья, под глазом красовался синяк, плащик истоптали ногами и прокололи шпильками. Я брела домой в какой-то прострации… Обучение «законам стаи» началось.
Дома мама отмывала меня и причитала:
– Знала я, знала, что эта Лидка тебя до добра не доведёт!
– При чём здесь Лидка? – слабо возражала я распухшими губами.
– Зачем тебе эти танцы? Что ты там забыла, танцовщица богова?
Мама была права. На танцы я больше ни ногой!
Через неделю к нам нагрянули с ответным визитом папины друзья-грузины. Они привезли корзины кинзы, барашков в контейнере и грузинские вина в узкогорлых плетёных бутылях.
В этот раз с ними приехал молодой и перспективный футболист тбилисского «Динамо», родственник одного из министров – друзей папы. Звали его Муртаз.
После обильной еды с часовыми тостами, уже ночью, Муртаз попросил родителей, чтобы я показала ему ночной город с фонарями вдоль берега Днепра. Я с радостью согласилась! С таким провожатым – взрослым, рослым, красивым – было ни капельки не страшно выйти в ночной город и прогуляться по набережной!
Мы о чём-то говорили, пока брели по тёмным улицам. Мне, «пятиклашке», льстило внимание взрослого парня, известного футболиста. Уже на подходе к дому, под фонарём, он вдруг резко притянул меня к себе и поцеловал, «по-взрослому», прямо в губы. Я испугалась и заплакала. Он тоже испугался моей реакции, стал что-то быстро-быстро говорить в своё оправдание, но я, не слушая, припустила домой.
Вскочив в только что отстроенный «предбанник» моего отдельного входа, я быстро закрыла дверь на задвижку, хватило ума!
Какое-то время, постучав тихонько в двери, а затем и в окно, мой великовозрастный кавалер удалился. А я, поплакав от пережитого испуга в подушку, заснула.
Утром я вышла к столу поздно. Гости уже были там. Папы и его друга-министра за столом не оказалось, их голоса слышались из-за закрытой двери:
– А я тебе как джигит джигиту говорю: у нас так не принято! Она – ребёнок, понимаешь, ребёнок! Она просто росленькая и умная. Какая невеста? Ей до пятнадцати, как у вас принято, ещё гулять и гулять! Да, я понимаю, что она будет как сыр в масле, да, я понимаю, что ему предлагают контракт заграницей! Это для нас большая честь! Но она дитя… Так что забудем об этом разговоре!
Они вышли к столу: мой бедный, огорошенный новостями папа, красный как рак от пережитого волнения, и любимый дядя Юра – мой несостоявшийся грузинский свёкр.
Так меня впервые позвали замуж, и произошло это почти в «младенческом» возрасте. Потом ситуация будет повторяться с завидным постоянством: время от времени мне станут предлагать «руку и сердце» довольно известные люди: поэт, музыкант, художник, режиссёр, общественный деятель. Все намного старше меня, все «убитые» моей начитанностью и бесконечными философскими спорами, которые постоянно велись во время застолий, за игрой в покер, на музыкальных посиделках в доме моих родителей.
Я в то время начала увлекаться философским чтивом. Меня привлекали молодой Кант, Кастанеда, Блаватская, Рерих. В доме появился запрещённый «самиздат». Папа начинал бояться моих увлечений:
– Как такое, – он указывал на меня пальцем, – могло вырасти в доме советского гражданина и коммуниста?
А глаза у самого смеялись, в них прыгали лукавые лучики, которые я так любила!
– Встать! Смирно! Дежурный, доложите, кто присутствует на уроке, кто отсутствует и по какой причине.
Ученики стояли навытяжку, как в армии, каждый со своей стороны парты. Класс затаил дыхание. Начинался урок математики.
Владимир Иванович Бинкевич, воинский командир и по совместительству наш учитель математики, был человеком жёстким, неконтактным, замкнутым, неуживчивым. Он был безумно влюблён в свой предмет – математику, и сумел – о чудо! – пусть такими жёсткими, солдафонскими методами (иначе он просто не умел), привить эту любовь своим ученикам.
Величайшим счастьем своей жизни я считаю эти уроки, подаренные мне судьбой!
– Папа, папочка, послушай, как я выучила третью теорему Эвклида! – вопила я и с восторгом, взахлёб, с резолюцией до запятой выкладывала родителям геометрические откровения.
Так требовал Владимир Иванович, испытывавший почтение к величайшим математическим истинам и воспитывавший такое же почтение в нас, его учениках. Теоремы заучивались как стихи, задачи решались классом так, как если бы от этого зависела жизнь; прийти в школу с невыученным уроком было преступлением, которому нет оправдания.
Учиться было трудно, но интересно. Чтобы выглядеть в глазах Учителя человеком, нужно было затратить массу усилий! И подвести было нельзя. Помню свою единственную в школьной жизни «тройку» по алгебре в конце года! Каким же уничижающее-презрительным был взгляд преподавателя, осуждавшего меня за недоученный до совершенства урок!
