Ну конечно, кто не помнит Игоря? Долговязый «гениальный» подросток, профессорский сын, поражавший всех своим интеллектом, настоящий эстет… Мы с ним потом будем идти плечо к плечу на «золотую медаль», но уже в другой школе. Годам к двадцати четырём он станет доктором математических наук, самым молодым в тогдашнем Советском Союзе!
– Витка! – скажет мне Танюха в 2015-м в Питере, – ты так много помнишь о детстве, о семье, о школе! Садись и пиши!
И вот я пишу, воскрешая в памяти события и лица, проживая заново своё чудесное детство, вспоминая своих замечательных друзей, учителей, соседей…
Когда-то перспектива заниматься музыкой меня пугала. Но в музыкальной школе оказалось безумно интересно! На уроках сольфеджио я ловила каждое слово интеллигентного «пожилого», как мне тогда казалось (ему было всего пятьдесят!), учителя Ванцака Валентина Ивановича! Он учил нас музыкальной грамоте – и делал это великолепно! С первых классов музыкальной школы мы учились подбирать аккорды на слух, петь и подыгрывать себе!
Потом я пойду с этими навыками по жизни, а тогда, позанимавшись от души на его чудесных уроках, мы выходили вечером на тихие улочки нашего украинского приднепровского городка, бродили, говорили, делились заветными секретами и долго не могли расстаться, вдохновлённые музыкой и чистейшей дружбой!
Тогда же у меня появилась товарка Катя, которая ещё долго будет моей самой задушевной подружкой! У нас с ней возникла смешная традиция, которая сохранилась на многие годы. После урока сольфеджио мы обязательно шли пить томатный сок. Если его не оказывалось в ближайшей кафешке «Пиво-Воды», мы слонялись по городу, без устали разговаривали и искали вожделенный напиток. Когда ароматный, щедрый алый сок находился, мы выпивали его, немного посолив, и отправлялись домой, по несколько раз провожая друг друга до двери, пока на небе не появлялись первые звёзды.
Моя Катя была очень близорукой девочкой и имела узкий, «северный» разрез глаз. Со временем ей предстояло превратиться в раскрасавицу, обладающую превеликим талантом музыканта и художника. Говоря о ней, так и хочется сказать, что она друг размером в жизнь.
Через пару лет мы с ней начали практиковать игру в четыре руки. Тогда мы увлекались темой русского романса. Сколько же часов мы провели за этим занятием! Сначала мы играли несмело, потом всё громче и лучше, а потом уже не могли отбиться от просьб родных и друзей, уговаривавших нас на все лады продемонстрировать своё мастерство:
– Ну, девчонки, давайте «Калитку»! Нет, лучше «Выхожу один я на дорогу». А потом «Тёмно-вишнёвую шаль»!
Я взахлёб читала Катьке свои первые наивно-глуповатые стихи, а она внимательно выслушивала этот поток графоманства и на одной волне, по памяти, прикрыв подслеповатые глаза, наигрывала что-то в такт.
Но эта дружба начнётся несколько позже, а тогда, в первых классах нашей «музыкалки», мы учились слышать и боготворить музыку, познавали азы техники, чтобы непослушные пальцы поспевали за летящей мыслью, упорным трудом добиваясь мягкости и выразительности звучания.
Меня разрывало! Столько всего нужно было выучить, прочесть, осуществить! Иногда я не успевала вовремя сделать уроки и засиживалась допоздна, но ни разу я не оставила домашнее задание на потом, никогда не приходила в класс неподготовленной. Для меня это было святое. Такая обязательность здорово поможет мне в последующей жизни, когда нужно будет «брать себя за жабры» в институте при подготовке к экзаменам, при изучении языков в эмиграции.
Нагруженная доверху всем на свете, я не всегда замечала вокруг себя некоторые вещи, которые нужно было бы уже осознавать. Нужно для жизни.
– А что, это правда, что ты еврейка, Нельсон? – кое-кто с наглой улыбочкой заглядывал мне в глаза и ехидно ожидал ответа.
Нельсоном меня звали в глаза и за глаза, отмечая мою хромоту и пострадавшую в костре правую руку. На такие замечания я отшучивалась, рыдая, прибегала домой и падала на кровать в истерике:
– Мама, папа, я что, еврейка? «Второй сорт», да? Как же мне жить дальше? Зачем вы меня родили?
Мама прятала свои красивые польско-украинские глаза и горестно вздыхала, не зная, что ответить. Папа садился рядом и что-то долго-долго говорил, поглаживая меня по голове…
Засыпала в такие вечера я в горе, просыпалась благодаря природному оптимизму в радости:
– Да, я еврейский детёныш! Я обожаю своего папу-еврея: он лучший из людей, которых я знаю! Вперёд, «еврейский» адмирал Нельсон! Выше голову!
Между тем в нашем «коммунальном» уже дворе произошли большие перемены. Полдома оказались проданы новому владельцу – «деловару» из Северной Осетии по имени Павел. Тихой сапой он сумел влезть в душу к папе, расположив его к себе, и тот подписал договор купли-продажи, тем самым превратив наш уютный семейный двор в гарем осетинского «султана»!
