Мы с мужем пробираемся в темноте по каким-то задворкам, проваливаясь в глубокий снег. На дворе – снежный январь. Двадцать пятого мы вылетаем из Борисполя. А сейчас карабкаемся с фонариком по тёмной лестнице дома на последний этаж. Стучимся условным стуком. Открывает милая уставшая женщина средних лет. Протягивает бумажку с телефоном.
– Позвоните перед отлётом. Эти люди будут вас ждать. Они волонтёры добровольческих организаций для помощи прилетающим. Обязательно позвоните им – так вы обезопасите себя от многих проблем.
Забегая наперёд, скажу: я не знаю, как бы обернулась наша жизнь на первых порах в Израиле, если бы не все эти чудеса, вместе взятые, которые помогли нам получить такой счастливый старт в новой стране!
– Зонтики, зонтики не забудьте! – шепчет нам вслед наш ангел-хранитель. – И учите иврит.
Я даже не знаю, как об этом писать. Болит моё сердце, болит. Болеет воспоминаниями детства, родными могильными холмиками, днепровскими плёсами и улыбками школьных друзей…
Последние приготовления были такими трудными, дни были такими насыщенными! Мне хотелось предусмотреть всё, до малейшей детали, но все движения к «новой жизни» каждый раз ставили передо мной неразрешимые вопросы. И Скарлетт, с её «Я подумаю об этом завтра», уже не помогала… потому что этого «завтра» уже не было…
Я сбегаю по широкой лестнице городской поликлиники – заходила туда забрать медицинские карты. За мной следом, как разъярённая фурия, мчится моя любимая подруга-одноклассница, Галюсик:
– Куда ты собралась, идиотка?! В Израиль? Кто тебя, «гойку», там ждёт? Евреи будут плевать вслед твоей славянской морде!
Галюсик из «чистокровных». Но в Израиль не собирается. Настращали её трудностями жизни новых репатриантов. А мне терять нечего. Если суждено мне выжить с моей недолеченной онкологией, значит, суждено. А если нет – что ж, велик Господь, как говорится. По крайней мере, девчонок вывезу из района «химиков».
Дни были наполнены прощальными встречами и активными передвижениями по городу. После продажи квартиры жили мы у Наташи. Я оставила ей всю свою огромную библиотеку, за исключением нескольких самых дорогих моему сердцу книг. Перешли Наташе и мои марки, коллекцию которых я собирала, сколько себя помню. Резала «по живому». Тяжелее всего далась мне прощальная встреча с братом. Оба понимали, что улетаю я всерьёз и надолго. Свидимся ли ещё? Не свиделись.
Последнюю ночь мы все вчетвером провели в семье Миши, учителя моих дочек. Миша с машиной собирался провожать нас до самого Киева, взяв в машину контрабас. Да и мало ли что там произойдёт на таможне?
Огромный «Икарус» ждал нас на площади в двадцатиградусный мороз. Я ничего перед собой не видела от слёз. На площадь пришли проводить нас около пяти тысяч человек. Провожали только нас, нашу семью. В автобусе мы были одни.
Слышу в толпе разговор Янкиных соучеников по училищу:
– Янка улетает… Кто бы мог подумать? Никогда бы не подумал, что она еврейка! А ведь такая классная девчонка!
Улыбаюсь сквозь слёзы. Такая она, моя Украина тех лет.
Дочки мои ревут в голос. Прощаются. Почти в полуобморочном состоянии.
– Пиши! – брат прижимает меня к груди крепко-крепко.
Прощаемся. Не хватает воздуха.
– Прости меня!
Уже в Киеве, в аэропорту, жирная таможенница переворачивает аккуратно сложенные сумки. Выискивает, вынюхивает, находит боевые награды родителей.
– Не положено!
