В воздухе запахло серой. Лизка сидела, поджав губы. Да, она всегда меня недолюбливала – ревновала, что Сонечка меня любит, как дочку. А теперь мне, как директору, будут платить на три копейки больше. Это сообщение вконец расстроило моих единомышленниц. И Лизка поджала губы ещё сильнее.
Как бы там ни было, но «Ладушки» продолжались, колледж функционировал, только зарплаты моих учителей были выше средних уже не в десять, а в пять раз.
Я иду к Сонечке прощаться. Поднимаюсь по узкой лестнице хрущёвки. Несносный запах мочи в подъезде. С каким удовольствием, вероятно, семья моей Сонечки покидает и эту хрущёвку, и этот несносный подъезд!
Когда-то муж Сонечки демобилизовался из армии – он был офицером с максимальной выслугой лет. И оказался без квартиры и без работы «на гражданке». Папа взял его на работу, а семья, папиными хлопотами, получила эту квартирку, которая тогда казалась им раем!
– Как ты стала похожа на маму!
Сонечка смотрит на меня не отрываясь. Прощается. Воспринимаю это, как комплимент:
– Да, когда хорошо выгляжу. А когда похуже – то на папу.
Мы смеёмся. Обе понимаем, что это прощание навсегда. Соня, инвалид с проблемами передвижения, улетает в далёкий Израиль, бог весть куда, в страну, которая я даже не знаю точно, где находится…
У нас в доме об Израиле не говорили никогда, а мои родители никогда не имели никаких диссидентских настроений.
После смерти родителей Соня, да ещё мой брат, стали для меня единственными родными людьми на свете.
Через неделю я с семьёй приду на площадь, откуда обычно отправлялись автобусы в Бориспольский аэропорт. Туда приходят все: родные, близкие, друзья, – сказать последнее «До свидания» отъезжающим, которое на самом деле «Прощай!».
Никаких вопросов о процедуре оформления отъезда через «Сохнут» я не задавала. А жаль, скоро мне это понадобится… Узнала только, что семья Сони выгодно продала квартиру – жили они в хорошем районе, быстро оформила все документы и теперь просто изнывала от нетерпения и предвкушения новой жизни!
– Витька, пиши, не пропадай!
Я уже почти рыдаю на груди у Сонечки, моей Сонечки.
– Береги себя и детей. Валерку береги! – Соня любит моего мужа и считает, что мне с ним очень повезло.
Разубеждать её в этом мне не хочется.
Иду домой пешком, ничего перед собой не видя от слёз.
Кто бы мог подумать, что почти через год я полечу вслед за Сонечкой!
Муж заглянул в ванную, когда я сидела там в пене, повернувшись спиной.
– Потереть спинку? – и осёкся. – А что это у тебя?
Я не могла видеть, что у меня там, на спине.
– У тебя здесь такая тёмная шишка, – муж потрогал какое-то новообразование, которое отчётливо проступало под кожей ниже лопатки.
Я ничего особенного там не чувствовала.
– Давай-ка, позвони своему хирургу.
У меня занимался один парень, сын хирурга-онколога из областной больницы.
– С нашей химией… мало ли что…
Я благодарна мужу по сей день за фактическое спасение жизни. Сама бы я никогда не рассмотрела у себя на спине смертельную опухоль!
И вот я уже в кабинете у врача. Он звонит по телефону – и меня сразу же отправляют на операционный стол. Делают операцию под местным наркозом. Потом сожалеют об этом, так как приходится удалять много и глубоко. Я всё слышу и всё понимаю.
– Ну, что ж, голубушка, можно сказать, ты в рубашке родилась! Опухоль очень агрессивная, «женского» типа. Но ещё не успела прорвать оболочку и выйти наружу. Точнее скажет биопсия тканей.
Я закрываю глаза и, ослабленная, забываюсь коротким сном.
Спустя некоторое время в палату заходит мой врач, папа ученика, которого я готовлю к вступительным экзаменам по физике.
– Спасибо, доктор!
– Ну-ну, хорошо, что приехала, а то, кто знает, что могло было быть… Тут счёт иногда идёт на часы…
– Можно я домой поеду?
Врач хохотнул:
– Быстрая какая! Мы ещё будем ждать биопсию.
– Я смогу ждать её и дома.
– А перевязки?
– Буду приезжать.
– Есть какая-то причина, что ты так рвёшься домой?
– Да, есть. Скоро вступительные экзамены. У твоего сына, кстати, тоже. Я дома устроюсь, сидя в кровати, обложусь подушками и буду вести уроки.
– Ненормальная! – ругнулся врач, но выписку подписал.
И вот я дома, бледная, слабая, но не сдающаяся!
Преподавала, полулёжа, едва шевеля губами, но преподавала! Довела до ума всех своих абитуриентов. Восемь недель в постели. Пришёл ответ – нужно принять курс химиотерапии. Десять раз. После третьего сказала:
– Хватит! Я отдам концы от этих таблеток скорее, чем от чего-то другого.
По-видимому, этих трёх раз хватило…
Муж стал бывать дома нечасто. Видимо, осваивает «запасные аэродромы». Разговариваем мы с ним редко и односложно. Я понимаю, что мои перспективы достаточно туманны. А наш «Ален Делон» – мужчина ещё хоть куда!
Ничего выяснять не хотелось и в любую свободную минуту хотелось одного: спать. Уроки я по-прежнему вела, но чувствовала, что если не случится чуда и я не вытяну себя сама за волосы, как барон Мюнхгаузен, то могу и проиграть этот тайм с жизнью.
Не знаю почему, не знаю как – может, из желания успеть сделать что-то ещё для детей, – но идея возникла, и она требовала воплощения!
