— Я каждый день выхожу из дома ночью, — ответил слушатель и тут же рассмеялся: — Как забавно прозвучало: я каждый день выхожу из дома ночью…
— Мы оба знаем, почему ты так сказал, брат-полуночник, — поддержал шутку Кирилл. — Мы с тобой дети Дня и потому ищем свет, а не ночь. Мы опасаемся теней, но изгоняем их, а если надо — сражаемся. Наш мир наполняется отражениями, прибывает ими, становится ярче и богаче, но мы не любим тёмные копии. Нам не нравится мир, отражённый страхом и жестокостью.
— Но такие отражения существуют, — заметил слушатель.
— Потому что он — мир, он многогранен. И закон в том, что мы не в состоянии победить Тьму. Но если перестанем сражаться — проиграем.
— То есть Тьма сильнее Света?
— Тебе знакомо понятие «жестокость», брат-полуночник? — выдержав короткую паузу, спросил Амон. — Она способна творить чудеса. И помогает Тьме.
— Почему не ответить тем же?
— Потому что Свет и Тьма — не одно и то же, брат-полуночник. И если Свет вытащит чёрный клинок — мир окончательно потускнеет.
— Извини, — помолчав, ответил слушатель. — Я согласен с тем, что тебе виднее, брат Кирилл, ты сражался, тебе довелось убить монстра…
— Не думаю, что это войдет в привычку, — неожиданно для себя перебил собеседника Амон.
— Было трудно?
— Неприятно.
— Наверное, это означает, что ты нормальный и… Можно ещё вопрос?
Амон давно понял, что слишком затянул разговор, но решил пойти навстречу слушателю:
— Да.
Вопрос оказался интересным.
— Скажи, брат Кирилл, в Москве много монстров?
— Не знаю, брат-полуночник, — честно ответил Амон. — Но не сомневаюсь, что по ночам в нашем городе происходят весьма интересные вещи…
Вереница одинаковых фургонов, едущих глубокой ночью по центру города, наверняка привлекла бы внимание блюстителей порядка, если бы не «бонус» от высокопоставленных театралов московского Отражения: они похлопотали о предоставлении сопровождения, и впереди колонны Татум двигался белоснежный полицейский автомобиль с включённой «люстрой». Всего один автомобиль, но этого было достаточно.
Театр Отражений много гастролировал, но Зур давно отказалась от больших, многоосных грузовиков — узкие улочки старинных городов становились для них непреодолимым препятствием. Или не улочки, а место выступления. В Москве, например, театр традиционно играл в древних соляных подвалах, проехать в которые гигантские машины попросту не могли. А вот фургоны — с лёгкостью. Колонна поднялась по безлюдному Яузскому бульвару, свернула налево, в Подколокольный, спустилась к Хитровской площади — там полицейский автомобиль остановился, перекрыв дорогу в сторону Солянки, а фургоны по очереди отправились в распахнутые железные ворота с красной буквой «М» и исчезли внутри простенького здания, из которого давным-давно был проложен грузовой въезд в замысловатую подземную «систему» старой Москвы. В огромный, выложенный кирпичом лабиринт высотой в несколько метров и с такими широкими «улицами», что на них могли разъехаться два «УАЗа».
Официально считалось, что некогда этот гигантский подземный город предназначался для хранения соли. И возможно, часть его действительно использовалась для этой цели, но только часть, потому что расположенный в глубине лабиринта амфитеатр вряд ли можно было отнести к складам. Даже с натяжкой.
— Мы подготовили должное количество помещений, Татум баал, — с почтением произнёс Шварц, помогая женщине выйти из фургона. — Грузчики ждут.
Шварц — правая рука Гаапа, исполнитель воли первого из Первородных Москвы, никогда не занимался делами лёгкими или неважными. Его присутствие демонстрировало уважение. Зур это обстоятельство отметила и оценила.
— Я знала, что на вас можно положиться, — прошелестела она из-под капюшона. И прикоснулась к руке грешника. — Ни в одном другом городе Отражения я не чувствую себя столь комфортно.
— Гастроли Театра Отражений — праздник для нас, Татум баал, — склонил голову Шварц. — Мы восхищаемся вашим искусством.
Зур знала, что, в отличие от Гаапа — подлинного ценителя тёмной сцены, Шварц был неимоверно далёк от восприятия прекрасного, но знание не мешало ей принимать лесть.
— Благодарю.
Её прикосновение подарило грешнику «укол удовлетворения» — короткий, но с долгим послевкусием. Шварц неприятно улыбнулся — его портили мелкие, словно сточенные напильником, зубы — и негромко произнёс:
— Мы ожидаем на первом представлении особого гостя, Татум баал. Он явится после начала и останется в ложе баала Гаапа. Не нужно привлекать к нему внимание.
— Никакого внимания, — кивнула Зур.
— Но мы надеемся на какой-нибудь особенный подарок после постановки, — закончил Шварц. — Баал Гаап хочет произвести на гостя впечатление.
— Баал Гаап останется доволен, — пообещала Татум.
