Он указал на чашу, что оставил на скамье, но сейчас в ней была не вода.
— Это кровь?
— Ещё нет, — покачал головой Гаап. — Это Тьма и твоё Зло, женщина. Чернота Отражения и горе, которое стало ненавистью. Это твоё желание стать новой и обрести силу. Это прокисшее вино, выдавленное из отравленного винограда. Это яд, которым пропитается твоя жизнь…
Он поднёс чашу к её губам, и Ксану передёрнуло от резкого, отвратительного запаха гниения.
— Это смерть, которую ты принесёшь в мир…
Ксана сделала глоток. В голове зашумело.
— …жестокость, которая станет твоей сутью…
Второй глоток дался труднее, внутри начались болезненные спазмы, зато голос первой Ксаны окончательно затих.
— …твоя покорность принять из моих рук всё, что угодно!
Третий глоток получился самым кошмарным. В нём появился привкус всех смертных грехов, и, сделав его, Ксана решила, что умерла. Проклятая жидкость растеклась по телу раскалённой лавой, сжигая всё, что было Ксаной. Не убивала — в пылающем внутри огне Ксана чувствовала новую себя и дикую, необузданную силу. Чарующую силу, обещающую невозможное могущество. Свою силу.
— Что дальше? — пролепетала она, с трудом ворочая языком.
— Дальше золото с раскалённой бронзой.
— Я должна его съесть?
— Ты должна его стерпеть.
Из маленькой дверцы вышли и приблизились женщины в чёрных одеяниях, оставляющих открытыми лишь руки и глаза. Первая несла тигель, в котором пузырилась золотая масса, в руке второй Ксана увидела стилус, больше похожий на стилет.
— Ты готова?
— Да.
Стилус погрузился в тигель, женщина чуть помедлила, позволяя Ксане «насладиться» видом расплавленного металла, а затем прочертила на её плече первую линию.
Если бы не лава, которая жгла Ксану изнутри, она ни за что не вынесла бы пытки. Раскалённое золото резануло по коже. Потом ещё! И ещё! Невыносимая боль требовала выхода, хотелось кричать, но Ксана удержалась. Сжала пальцы в кулаки, заскрипела зубами, прокусила губу, но удержалась и дождалась окончания церемонии, больше похожей на экзекуцию. Получила печать на левое плечо.
А дальше…
— Выпей вина. — Гаап вновь поднёс к губам Ксаны чашу, но на сей раз в ней оказалось плотное, терпкое и очень вкусное красное. — Тебе нужны силы.
— Для чего? — едва слышно спросила женщина.
Она едва стояла на ногах.
— Остался заключительный этап церемонии.
— Какой?
— Кровь.
— Я должна скрепить наш договор кровью?
— Да.
— Хорошо.
— Но не своей.
«Сотрудники» ввели в зал обнажённого Германа.
А Ксана даже не вскрикнула. Не смогла. Окаменела, увидев мужчину, и лишь через минуту, не меньше, сумела прошептать:
— Это жестоко.
— А я тебя не в детский театр нанимаю, — спокойно ответил Гаап.
Герман изумлённо смотрел на женщину, но молчал. Хотел что-то сказать, Ксана видела артикуляцию, но молчал — баал отнял у него голос.
Оставил только взгляд…
— Я могу отказаться? — прошептала Ксана. Та, которую ещё не сожгла раскалённая лава.
— Можешь.
— И что будет?
— Ты уйдёшь, — неожиданно для женщины ответил Гаап.
— Просто уйду?
— И будешь до конца жизни носить мою Печать, — усмехнулся баал. — И будешь плакать по ночам, вспоминая прикосновение к силе. И перережешь себе вены, меньше чем через неделю.
— Ты не можешь так поступить со мной. — Ксана смотрела на Германа, и из её прекрасных глаз текли крупные слёзы. В которых отражалась её любовь.
— Я уже так поступил с тобой.
— Пожалуйста…
— Я сделал всё, что мог — он молчит, — Гаап кивнул на мужчину. — Но можно вернуть ему голос…
— Нет! Не надо, пожалуйста, только не это!
— Согласен… — Баал нежно провёл рукой по полной груди Ксаны, задержался, чуть сдавил сосок, а потом потянул его на себя. Герман смотрел на парочку с яростью. — Ты можешь уйти, Ксана, но он останется в любом случае. Он — твоя плата за возможность обрести силу или за возможность уйти. Ты сделаешь выбор, плата будет взята. — Гаап поцеловал женщину в плечо. И вложил ей в руку кинжал. — Не ошибись.
— Гаап…
— Баал Гаап, — поправил он Ксану. — И ты должна встать передо мной на колени, ведьма.
— Я…
— Или уйти.
— Ты…
— Баал Гаап! — рявкнул Первородный.
И Ксана, трясясь от сдерживаемых рыданий, опустилась на колени.
— Баал Гаап…
— Я приношу тебе клятву… — громко произнёс Первородный.
Она должна была повторять. Или уйти.
— Я приношу тебе клятву…
— …верности…
— …верности…
— …почитания…
— …почитания…
Тем временем «сотрудники» уложили Германа на алтарь и плотно затянули ремни на руках и ногах.
— Я мечтаю лишь о том, чтобы служить тебе…
— …тебе…
— И клянусь на крови!
Она знала, что делать.
Ксана резко поднялась, в три шага приблизилась к алтарному камню, двумя руками вскинула кинжал и резко, на выдохе, вонзила его в грудь Германа.
Кровь брызнула на её прекрасные, чётко очерченные губы и мёртвые, совершенно пустые глаза.
Глаза человека, лишённого души…
Борис открыл глаза и сразу понял, что не дома: в их с Ксаной спальне окно располагалось справа, было намного больше и закрывалось бордовыми, а не жёлтыми шторами. Борис понял, что не дома, и потому испытал короткий, но очень резкий панический приступ: «Как же так?! Как получилось, что я уснул здесь?» Но через несколько секунд успокоился и принял происходящее.
