Ждать было уже некого. Сенин одним прыжком оказался в кабине. Слава богу, Валенски сидел здесь. Надрывно заревел мотор, колеса провернулись, подняв тучу снежной крошки.
— Мы его бросим? — с ужасом воскликнул Валенски.
— Он мертв, — ответил Сенин, выворачивая руль.
— Откуда ты знаешь? Мы должны его взять…
— Он мертв! — с неожиданной яростью заорал Сенин. — Я слышал его крик, я знаю, как кричат перед смертью!
— Мой бог… — побледневший Валенски прикрыл ладонями глаза.
Джип летел на предельной скорости, подпрыгивая на ямах. Сенин рисковал перевернуть машину. Впрочем, после всего пережитого этот маленький риск его мало пугал.
Сначала он то и дело глядел в зеркало, он ждал, что их будут преследовать. Но их отпустили. Наверно, толпа насытилась кровью Гордосевича — человека ни к чему не причастного. Кто будет разбираться?
«Который раз он спас мне жизнь?» — подумал Сенин.
Через час машина остановилась в лесу. Здесь был их старый лагерь. Хотя прошло совсем немного дней, здесь всё выглядело диким и покинутым.
Они долго молча сидели в остывающей машине. Она еще хранила последние остатки тепла того небольшого, но уютного мира, который их только что отторгнул.
— Знаешь, — нарушил молчание Валенски, — а у меня сегодня день рождения.
— Поздравляю, — сказал Сенин. — Но придется обойтись без гостей.
Утром, выйдя из палатки, Сенин почувствовал, что на его кто-то смотрит. Он медленно повернул голову и увидел двух больших животных, похожих на лосей, только очень лохматых.
Они стояли в окружении заиндевелых веток и разглядывали человека — диковинное существо, пришедшее в их лес. Они почти не боялись, но было видно, что они мгновенно сорвутся с места и умчатся при малейшей опасности.
— Не бойтесь, — тихо сказал Сенин. — Мы тут ненадолго. Поживем у вас немного, ладно?
Животные постояли еще чуть-чуть, потом тихо ушли. Они уходили спокойно и даже величаво, как полноправные хозяева.
Валенски проснулся только к обеду. Он долго лежал в палатке, не желая двигаться, принимать пищу. Он смотрел перед собой и молчал.
Сначала Сенин пробовал чем-то занять себя. Собрал огромную кучу сухих веток для костра, порубил и разгреб наросшие вокруг колючие заросли, проложил в снегу тропинки. Наведался к «Скифу», окончательно погребенному под растительностью, освободил люк и посмотрел, что там можно снять и использовать для лесной жизни.
Потом посчитал припасы. Еды у них оставалось дней на восемь. И пистолет с двумя полными обоймами. Патроны мощные, завалить лохматого красавца — раз плюнуть.
— Что будем делать? — спросил Валенски вечером, когда Сенин почти силком сунул ему банку консервов.
— Ждать спасателей, — пожал плечами Сенин. — Больше нечего.
— Думаешь, они бросятся нас обнимать и поздравлять?
— Не думаю. Но больше нам действительно нечего делать.
Второй день был так же пуст и безрадостен. Да и какие могут быть радости у двух проклятых толпой беглецов? Сенин, как маятник, болтался по лагерю, поддавая ногами комья снега. В кармане у него лежала рация, иногда он включал ее и слушал эфир.
Но там не было ничего нового, и он делал это всё реже и реже. Тем более батареи были не бесконечными.
Валенски спал до обеда, наверстывая всё, что не доспал в поселении. Потом возился со своими камнями.
— Всё рисуешь? — спросил его Сенин.
— Хочу, пока есть время, закончить последний камень.
— Последний… — хмыкнул Сенин.
Биолог почти не выходил из палатки и вообще двигался крайне мало. Иногда он замирал, забывался, и Сенин видел на его лице следы какой-то непереносимой муки, словно ядовитая кислота разъедала ему внутренности.
Впрочем, это была не кислота, а скорее всего совесть. Ему было с чего мучиться.
Потом он перестал открывать ящик с камнями. Просто лежал на боку, скорчившись, как зародыш, и молчал.
Он не спал, он просто неподвижно лежал с открытыми глазами. Сенин поражался, как можно столько терзать себя. Не проще ли сразу голову в петлю?
Там, в поселении, пока у него было жизненно важное дело, биолог ночей не спал. А стоило лишиться дела — тут же свалился.
Однажды вечером они оба были в палатке. Они не разговаривали, а просто смотрели на свет лампы, думая о своем. Сенин заметил, что у биолога на шее в несколько слоев намотана какая-то тряпка наподобие шарфа.
— Ты чего так замотался? — спросил он. — Горло, что ли, болит?
— Нет, просто холодно, — безразлично ответил Валенски.
— Разве? — удивился Сенин.
В их палатке было тепло и хорошо, особенно сейчас, когда снаружи царствовала угрюмая ледяная ночь.
Ночью Сенин проснулся, ему захотелось пить. Он включил лампу вполнакала и вдруг увидел, что тряпка-шарф у Валенски размоталась. В слабом свете была видна тонкая шея биолога с выпирающим кадыком.
А на шее — зловещие розовые пятна.
— Какого черта? — пробормотал ошалевший Сенин. Валенски тут же открыл глаза, словно и не спал вовсе.
Торопливо поправил свой шарфик, но, конечно, было уже поздно.
— Валенски, как это понимать? — Сенин не верил своим глазам. — Ты что, тоже подхватил эту заразу?!
