«Книга поразила глубиной и непредсказуемостью, сочетанием исторической правды и необычной истории любви. Атмосфера времени и сила духа героев переданы великолепно! Перед нами разворачивается целая эпоха – время репрессий, исправительно-трудовых лагерей… И каждое решение может стоить жизни». – Дария Пешкова, автор тг-канала «Антоновна #прокниги»Тридцатые годы XX века.Между Ларионовым и Верой всегда стояли непреодолимые барьеры, но ничто не помешало им полюбить друг друга… А затем потерять – казалось бы, навсегда.Возможно ли теперь, спустя десять лет, обрести любовь там, где другие находят лишь страдания?Ларионов, начальник трудового лагеря, мечтает облегчить заключенным жизнь. Он решается на отчаянный шаг, еще не понимая, чем это обернется – как для узников ГУЛАГа, так и для него самого.У каждого из героев – своя судьба, своя боль и своя радость. Из мелких деталей, лексики и элементов лагерного быта проступает человеческая жизнь во всей ее многогранности.В лагпункте Сухой овраг есть место и любви, и героизму, и предательству.Книга содержит QR-коды с отсылками к историческим документам, что делает ее еще более реалистичной. И постепенно личные переживания героев выходят на новый уровень – уровень драмы всего общества. Поднимается серьезнейшая проблема человечества: проблема власти и воли.Однако способность любить может изменить многое. Даже в глухой Сибири, в центре жестокой эпохи, любовь возрождает главное: надежду.Вторая книга исторического цикла «Сухой овраг».
© Клима А., текст, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Силами заключенных и волей Ларионова лагпункт Тайгинского леспромхоза обзавелся новым актовым залом. Женщины зоны занялись его оформительством. Библиотеку с ним теперь соединяла анфилада, через которую шло тепло от печи – результат изобретения убитого карателями Скобцева.
Все здесь пахло новой свежей доской. Мужики сколотили и расставили рядами лавки. Зал вышел большим и вмещал до пяти сотен человек. Ларионов сообщил народу, что получил разрешение потратить небольшую сумму на декорации. Был сшит плюшевый занавес для кулис, рампу выкрасили в зеленый цвет – цвет, который наряду с синим и коричневым предпочитали власти для окрашивания основных государственных объектов (то есть больниц, школ, казарм и исправительных учреждений).
До нового 1938 года оставались сутки. В бараках занятые в представлении заключенные проводили последние репетиции. Из музыкальных инструментов были доступны только баян Кузьмича, две балалайки, гитара, маленький бубен, неизвестно как попавший в лагпункт, и дудочка, сделанная костромским мастером – заключенным Карпом Ильичом.
Инесса Павловна была очень довольна музыкальной постановкой номеров, но сетовала на то, что не было фортепиано – главного концертного инструмента. Однако совместными усилиями репертуар сложился густой. В представлении было занято пятьдесят заключенных. Трех пришлось заменить, так как изначально задуманные артисты погибли при недавней «чистке» НКВД.
За неделю до выступления, после того как уже была утверждена программа, Клавка придумала пантомиму, которая должна была идти первой после открытия. Инесса Павловна волновалась, что номер не понравится Ларионову, он рассердится и воспримет его как насмешку, а Губина напишет рапорт, и все закончится штрафным изолятором. Но все же решились. Номер шел сюрпризом и для Ирины.
Клавка, работая на лесоповале, беспрестанно пела арию на итальянском, хотя Инесса Павловна категорически запретила ей драть связки на морозе.
– Клавка, а ты на
– Эх вы – деревня! Я итальянский знаю, – гордо выпячивала грудь Клавка. – А вы только лес валить горазды!
Многие заключенные получили разрешение на внеплановый марафет у Арона Исааковича Кочуринера – лагерного брадобрея.
– Вот когда я стриг и брил на Дерибасовской, – говорил он, срезая клок волос, – я не думал, что я таки когда-нибудь окажусь в Сибири. А теперь, когда я стригу и брею в Сибири, я таки не уверен, что опять вернусь на Дерибасовскую. Но все же даже в Сибири Арон Исаакович стрижет и бреет, и все же, если я таки попал в Сибирь, может, я окажусь когда-нибудь на Дерибасовской. Время течет, все меняется. Кто знает, что завтра будет? – Арон Исаакович символически поднял вверх глаза.
– А что там такого на Дерибасовской?
– Вей! Там все! Даже чего нет в Париже, есть на Дерибасовской! Разве вы найдете в Париже таких раков, как у Жози? А какую мама Мойши готовила фаршированную
Утром в день концерта Ирина приняла решение не говорить никому об отъезде Ларионова в Москву. Но слухи в лагпункте расползались быстро. Однако Федосья с невозмутимым видом всех уверяла, что хозяин уехал в Сухой овраг и вернется к началу концерта.
Ирина горько усмехнулась. И Федосью обманул… Она сжимала телогрейку на груди, стараясь унять боль. Но получалось плохо. Глаза были все время на мокром месте. Инесса Павловна боялась задавать вопросы, но чувствовала, что накануне вечером что-то случилось. И случилось серьезное…
Представление было запланировано на шесть вечера. В пять заключенных привели в зал под конвоем. Конвой расположился вдоль стен. Так как в зале мест на всех желающих не хватало, решили провести повторный показ на следующий день. Заключенные переглядывались и переговаривались. Они забыли уже, когда в последний раз ходили на концерт. Радость зрителей стала передаваться артистам. Те за кулисами ждали сигнала.
Наконец в дверях показалось начальство. Первый ряд был отведен для администрации лагпункта. Ирина смотрела через щелку занавеса: Губина и Грязлов сели по центру, рядом с ними – другие администраторы.
Заключенные озирались. «Они ждут Ларионова», – подумала Ирина, и глаза ее снова наполнились слезами. Где он сейчас? Наверное, мчит уже в Москву в поезде… Но чего же она хотела?! А ведь ей было больно, действительно больно. Он выбрал Веру! Веру, которую не видел много лет, о которой ничего не знал, которая сейчас уже могла быть кем угодно, но не возлюбленной из его воспоминаний. А она, Ирина, была настоящей, живущей в дне сегодняшнем! Он бросил Веру. Он признал это. Бросил…