Только серьезное изучение диалектического и исторического материализма, к которому я в конце концов пришел, раскрыло мне глаза, показало, что никакой такой «морали вообще» не существует, а на каждом этапе развития человеческого общества формируются свои представления о том, что хорошо, а что плохо. Стало ясно, что религиозная мораль, в частности христианская, — это завуалированный вариант морали эпохи рабовладельческого общества. На смену ей давно пришли новые нормы, соответствующие высшей ступени общественного развития, на которую восходит человеческий род и на которой стоит уже наше советское общество.
Кроме того, я долгое время тешил себя надеждой, что могу своим призывом к широким знаниям и усвоению сокровищ мировой культуры принести некоторую пользу приходящим в духовную школу юношам, заставить их глубже задуматься над тем, что такое истина. Так, в последние годы на устраивавшихся в академии воскресных лекциях для студентов на свободные темы, которые по два раза в год обязан был читать каждый профессор и доцент, я читал учащимся о великих русских и иностранных художниках. Думал, что могу принести некоторую пользу людям, стараясь воспитывать в церкви — уж если она есть и люди верующие ходят в храмы — пастырей, которые если и будут говорить о вере, то по крайней мере не будут проповедниками грубых суеверий и фанатизма, не станут ставить палки в колеса истории. Истории, конечно, никакому суеверу не остановить, он может, как понимал я, поставить лишние препятствия на пути умственного роста и развития отдельных хороших, но еще верующих людей.
Ошибочность этой попытки продолжать работу в академии даже после осознания призрачности самой религии я понял далеко не сразу…
Пришло понимание, что мои усилия только задерживают возникновение здоровых сомнений в сознании наиболее способных к мышлению студентов. Видя во мне человека с широкими знаниями, не чуждающегося наук, не погрязшего в схоластике и все же остающегося в рядах церковников, они тем самым укреплялись в мысли, что эти два полюса — прогресс и наука, с одной стороны, и консервативная застойность мышления, поддерживающая религиозные иллюзии и суеверия, с другой, — совместимы.
А между тем с каждым днем становилось все труднее и труднее читать курс. Находясь на службе православной церкви, я волей-неволей должен был знакомить учащихся с православным богословием…
Вдвойне труднее было, когда любознательные студенты начинали забрасывать меня вопросами. Правду я им далеко не всю мог открыть и часто вынужден был говорить эзоповским языком, недоговоренностями и намеками. А так хотелось раскрыть перед ними душу!..
Было так тяжело думать одно, а учить другому, что я готов был встретить любую бурю, только бы она принесла покой. Шел четырнадцатый год моей работы профессором ленинградских духовных школ…
Я стал искать конкретный выход из тупика. И решился.
Несколько дней отняли у меня обдумывания «Письма в редакцию» и «Известительного послания» ректору, ученому совету, студентам, учащимся и служащим ленинградских духовных академии и семинарии. В последнем я написал: