Меня мучили сомнения в истинности самой религии. Но то, что творилось под видом религии, меня и огорчало и возмущало. Огорчала меня наивная вера людей во всякие чудеса и предрассудки, а возмущало то, что многие служители Аллаха скрытно, а порой и открыто поддерживали в людях эти предрассудки, извращая саму сущность ислама. Ведь каждый служитель Аллаха знает, что отвечал Мухаммед тем, кто требовал чудес. А Мухаммед Рашид Рид, ученик известного исламского духовного деятеля и автора комментария «Толкования досточтимого Корана» шейха Мухаммеда Абдо, прямо говорил, что для правильного понимания Корана лучше прибегать к помощи науки, чем ходить на могилы святых, как это делают невежественные люди.
А мне с такими случаями, когда муллы поддерживали невежество и предрассудки, приходилось сталкиваться то и дело.
Помню, как еще в детстве в нашем кишлаке одного дехканина объявили святым. Он, говорили верующие, побывал на том свете и, поскольку за ним не числилось грехов, Аллах отпустил его обратно, явив тем самым ему милость, а всем правоверным свое могущество.
Числились за этим человеком грехи или нет — сказать затрудняюсь. Но «побывал на том свете» он потому, что объелся маком и заснул, а его, сочтя умершим, в тот же день похоронили. В могильнике он очнулся, стал кричать, и ему помогли выбраться наружу.
— Что ты видел на том свете? — полюбопытствовал сразу же мой отец.
— Ничего я не видел и не слышал, — ответил он. — Помню, как захотелось спать и как проснулся в могильнике, больше ничего не помню.
Как видите, ничего сверхъестественного с этим человеком не произошло. Но весть о «чуде» быстро разнеслась по окрестным кишлакам.
Еще тогда эта история вызвала у меня недоумение. Кому же верить, думал я, самому дехканину или тем, кто объявил его святым? А гораздо позже, учась в медресе и служа катибом, я узнал много таких «чудес».
Сомнения отравляли мне жизнь. А ведь одного из них было достаточно, чтобы стать грешником, — сомнение в вере считается одним из самых тяжких грехов.
Я еще по-прежнему служил катибом и даже собирался совершить хаджж, но вера моя была уже подточена.
Как-то во время беседы с казы я сказал, что есть имамы, которые служат в мечетях и наставляют правоверных, а сами не верят в бога. Однако у казы это не вызвало удивления.
— За свое неверие, — ответил казы, — они отчитаются перед Аллахом сами. А служа в мечетях и наставляя правоверных, они приносят пользу делу веры.
Размышляя о вере и о жизни, я вспомнил этот разговор. Значит, и казы не считает нечестным убеждать других в том, во что сам не веришь? Что же это получается, думал я, обман на обмане во имя веры, которая учит не обманывать? Грехи во имя святости?
Сомневаясь в истинности религии, я до поры до времени был уверен в том, что даже если нет ни Аллаха, ни Иблиса, ни ада, ни рая, то религия все равно необходима людям, что именно она определяет нравственное здоровье народа, его национальное самосознание, его национальную культуру, помогает сберечь национальные традиции. Именно это утешало, поддерживало меня и придавало мне силы в ту пору, когда вера моя зашаталась под напором раздумий.
Теперь во время поездок по Киргизии я уже испытывал постоянные угрызения совести, когда встречался с людьми, собственными руками добывающими свой хлеб. Я все больше раскаивался в том, что бросил когда-то свою комсомольско-молодежную бригаду и вступил на стезю духовного пастыря. Ведь именно из-за этого я теперь потерял покой, именно из-за этого часто не спал ночами, пытаясь найти ответы на бесчисленные вопросы и не находя их. Я вспоминал слова Умурзакова и все больше склонялся к мысли, что в нашем споре прав оказался он, а не я. И с горьким сожалением вспоминал я то время, когда искренне и простодушно считал, что все в мире устроено по мудрому разумению Аллаха и мой долг как мусульманина — не совершать грехов и молиться богу, а как человека и гражданина — творить добро ближним и честно трудиться на благо родного колхоза. Как далеко было то счастливое, бесхитростное бытие от моей теперешней жизни, в которой за внешним блеском духовной карьеры таилась внутренняя опустошенность и глубокое разочарование во всем, что до поры было для меня дорого и несомненно…
Путь к истине, не взятой где-то напрокат, не вычитанной из книг, а выстраданной лично, нередко идет через заблуждение. Помню, как в какой-то момент, когда я с пронзительной ясностью понял, что религия — это мираж и нет никаких сверхъестественных сил, все духовенство, не говоря уже о верующих, представилось мне огромным сборищем наивных людей, из поколения в поколение верящих в одну и ту же заманчивую сказку. Но я быстро понял, что неправ, что такие упрощенные представления не могут соответствовать истине, что на самом деле все гораздо сложнее. Разве можно назвать наивными почтенных аксакалов, проживших долгую, трудную и сложную жизнь? А разве можно назвать наивными высокообразованных верующих?
Нет, думал я, не в наивности и не в образованности тут дело.