- Интересно ты, Иван Каинов, рассказываешь, - подал голос граф Татищев, - прямо как по писаному. Не сочиняешь? Складно больно...
- А на кой оно мне сочинять? Или больше заняться нечем? - взвился Иван. - Мы люди простые, что было, то и сказываем. А не желается вашему сиятельству слухать про все это, то могу и помолчать... Как скажете...
Алексей Данилович криво усмехнулся, пододвинул к себе большой бронзовый канделябр на три свечи, сковырнул пальцем восковой наплыв, подержал чуть и бросил на стол, громко вздохнул:
- Эх, много разных воров-разбойников пришлось мне повидать, но такого, как ты, ерепенистого да с гордыней непомерной мне, мил дружок, встречать не доводилось. Будто ты из благородных людей происходишь, уж столько в тебе гонору да спеси, и смерить невозможно. Хватит пререкаться, по делу говори.
У Ивана затекли ноги от долгого стояния, но гордость не позволяла ему попросить разрешения сесть на лавку, а сам граф не предлагал, потому постепенно копившаяся злость проснулась в нем, и он, заиграв желваками на скулах, заговорил жестко и отрывисто:
- Коль по делу говорить, то слушайте по делу... Пришел я с той курицей за пазухой к соседскому двору, что рядом с имением Филатьева будет, к забору, где огород у тех господ имеется, да и швырнул курицу туда, на грядки прямо...
Граф с интересом слушал и даже тихонько хихикнул, сказав: "Хитер, брат, ну, хитер...", но Иван не обратил внимания на его слова или не услышал, или не хотел более отвлекаться, желая побыстрее закончить свое повествование и вернуться обратно в погреб, где можно было спокойно опуститься на топчан, расслабить уставшее тело.
- ...она бегает, квохчет, а я к воротам, стучу. Дворник ихний открывает мне, спрашивает: "Чего, мол, надобно? По какому такому делу..." "Курица моя в ваш огород залетела", - я ему. "Как так?" - он мне.
"А так, что она хоть и не совсем птица, но крылья имеет, а потому летать малость способная. Вот и упорхнула, вырвалась".
Он в огород, меня сразу и не пустил во двор. Возвертается вскорости, лыбится:
"Правду говоришь, гуляет по нашим грядкам курица рябая... Да, думается мне, хозяйская она". Я его хитрость понял сразу, отвечаю:
"Вовсе и не рябая, а белая, как снег зимой, есть. Ваши, может, и рябые, а моя белехонькая..." Гляжу, мнется он, не знает, как быть: и пускать не хочется, и не пустить нельзя, коль я стою перед ним неотступно. Не стал я с ним долго толковать, объясняться, оттолкнул и в огород прямиком. Он следом летит, ажно в затылок мне дышит, но я будто и не замечаю. На огород как зашел, то вижу свою квочку меж грядок. Никуда не бежит, не прячется, а головку втянула и спокойненько стоит на месте. А мне-то другого надо, чтоб подольше побыть в огороде. Кышкнул я на нее, побежала по борозде, я за ней не спеша, а сам на амбарчик филатьевский поглядываю, замечаю, чего он из себя представляет. Пока курицу ловил, гонялся за ней, вид делал, будто гоняюсь, а сам на нее все кыш да кыш, пока дворник мне с другого конца на подмогу не кинулся да не помог словить. Но успел я высмотреть и оконца на амбарчике, и как они запечатаны, и какие решетки на них стоят. Боле мне ничего и не надо, курицу за лапы взял и со двора. А дворник тот за мной след в след шагает, глаз с меня не спускает. И ладно, вышел на улицу и обратно к дружкам своим в кабак. А через день, на вторую ночь, мы тот амбарчик и обчистили через оконца, что на соседский огород выходят: рамы вывернули, решетки сбили. Знатно поживились...
- Чего там взяли? Помнишь? - поторопил его Татищев, видя, что Иван замолчал.
- А что унести могли на себе, то все и взяли, - небрежно, словно о чем-то не существенном, отвечал тот. - Всего и не упомню, много всего было: и посуда серебряная, и одежда разная, дорогая. Боле всего мне ларчик из черного дерева запомнился... Каюсь, утаил я его тогда от дружков своих, не показал им.
- И где он теперь, тот ларчик? - поинтересовался граф. - При тебе или запрятал куда?
- Нет его у меня давно, пропил, - коротко обронил Иван.
- Пусть будет по-твоему, - поднялся с кресла Татищев, - на сегодня пока хватит. Веди его обратно, - приказал он солдату.
С трудом перебирая затекшими ногами, Иван добрался до своего погреба, который казался ему уже и уютным, и желанным, плюхнулся на твердый топчан, блаженно закрыл глаза и неожиданно вспомнил про тот самый ларец, о котором выспрашивал его Татищев. Нет, не пропил он его, схоронил на чердаке дома, где квартировал в ту пору. А потом... потом он вдруг опять, более чем через месяц, встретил Аксинью. Он никому не признался бы, что думал о ней беспрестанно, каждый день вспоминал, но боялся даже близко подойти к дому Филатьева, где полиция вполне могла поджидать его. А тут... идет по Мясницкой улице, а она, Аксинья, навстречу. Глазам не поверил, но так и есть: она!
... Иван вспомнил с полуулыбкой румяное лицо Аксиньи и какую-то неуловимую перемену, произошедшую в ней. Расцвела как-то, похорошела, соком налилась, глядит уже не настороженно, как прежде, а открыто, смело так глядит. Она первая и поздоровалась, поперек пути ему стала:
