Мой интерес к этой женщине резко возрастает. В Хогвартсе не так много действительно живых портретов. По большей части они изображают либо никогда не существовавших людей, либо существовавших, но, так сказать, неодушевленных. А такие портреты, как в кабинете директора, в которых сохранилась частица личности волшебника, по пальцам можно пересчитать. И, кажется, это один из них.
– Вы здесь учились? – с любопытством спрашиваю я.
– Да, в Гриффиндоре, – подтверждает она. – Даже больше скажу – я здесь еще и работала.
– Правда? Что вы преподавали?
– Этикет. Культуру магического мира. Обязательный предмет для магглорожденных… Правда, – она едва заметно морщится, – быстро выяснилось, что и чистокровные волшебники не так уж хорошо знают мир, в котором живут, поэтому мои уроки посещали практически все.
– Сейчас у нас нет такого предмета, – сообщаю я.
– Так его после меня и отменили, – она пожимает обнаженными плечами.
– Вас уволили?
– Меня не только уволили, мальчик, меня еще и повесили прямо в школьном дворе, – ее голос звучит спокойно, но на красивое лицо набегает тень. – Спасибо, хоть не при учениках.
– Повесили? – ошарашено переспрашиваю я. – За что?
– Видишь ли, помимо преподавания я содержала дом терпимости – бордель, публичный дом – как тебе больше нравится. Власти посчитали, что эта моя деятельность несовместима с работой с детьми. Собственно, в вину мне вменялось то, что сейчас назвали бы растлением малолетних, – Дарлин глухо смеется.
Я моргаю и пытаюсь сообразить, что к чему. Наконец, до меня доходит.
– Постойте… Вы… вы набирали… хм… работников… среди учеников?..
– Какой догадливый мальчик! – с умилением произносит она.
– Знаете, можете сдать меня Пожирателям смерти, но я не могу винить их за такую суровую расправу, – честно говорю я.
– Думай, что хочешь, – фыркает она. – Я никого ни к чему не принуждала. Не отбирала палочки и не заставляла давать Непреложный обет, как делали некоторые мои так называемые коллеги.
– И все равно это аморально!
– А то, чем ты занимаешься с директором, не аморально?
Я захлопываю рот и испуганно смотрю на нее.
– Не бойся, дорогой, – снисходительно произносит Дарлин. – Другие портреты не в курсе.
– А вы…
– А я знаю о сексуальных взаимоотношениях обитающих здесь людей абсолютно все. Тут уж ничего не поделаешь, – она усмехается и философски замечает: – Люди очень любят судить других, но при этом всегда забывают о себе.
– Между прочим, я совершеннолетний!
– Ну, так и я не среди первокурсников кадры подбирала, – резонно возражает Дарлин. – Кроме того, ты кое-что не учитываешь. Это сейчас ранними считаются браки, заключенные между семнадцати-восемнадцатилетними. А в мое время некоторых чистокровных детишек женили еще до поступления в школу. У них даже были отдельные спальни. При этом бедняжки нередко понятия не имели, что друг с другом делать.
Не знаю даже, что сказать на это. Женатые первокурсники – это просто безумие! Таким образом, по логике она в чем-то права, но сама мысль о том, что кто-то может работать в борделе и получать от такой работы удовольствие, не укладывается у меня в голове. Торговля собой – это отвратительно!
– Все люди торгуют собой, – спокойно говорит Дарлин, и я понимаю, что последние слова произнес вслух. – Своим временем, своими идеями, своими талантами.
– Это другое дело!
– Это не другое дело, а самое настоящее ханжество! Слышать подобные рассуждения от тебя вдвойне смешно. Попробуй поговорить о своей личной жизни с кем-нибудь из ровесников – и сравни потом их слова с собственными. И заметь, больше всех моей крови жаждали бывшие клиенты. Те самые, которые незадолго до моей казни пользовались услугами моих девочек и мальчиков!
– Но ваши работники занимались любовью за деньги!
– Ну и что же с того? – насмешливо спрашивает она. – К тому же, дело ведь не только в деньгах. Занятие любовью – это не просто телодвижения, как вы привыкли думать. Это настоящее искусство, это магия, о которой вы благополучно забыли. Я пыталась возродить ее, я учила своих подопечных – и девушек, и юношей – искусству любви. Учила дарить такое наслаждение, которое люди нигде больше не могли получить. Дома терпимости были и будут всегда. И я не считаю это преступлением.
Я все еще с ней не согласен, но решаю не продолжать спор. В конце концов, она мне помогла, и язык надо бы попридержать.
– Ладно, – киваю я. – Допустим. Но как ваш портрет оказался в Хогвартсе?
– О, это работа моих учеников! – с гордостью сообщает Дарлин. – Их очень огорчила моя смерть, и они решили напоследок отблагодарить меня за все. Конечно, им пришлось защитить портрет от посторонних глаз, но после того, как умер последний, кто знал меня в этой школе, необходимость в тайне отпала. Общество предпочло забыть обо мне, вычеркнуть мое имя из истории, как бросающее тень на весь магический мир…
Что-то мне это напоминает… Да, Милтона и Инквизицию общество тоже вычеркнуло!.. Интересно, скольких еще постигла та же участь?
– И чем вы здесь занимаетесь? – спрашиваю я.
– Тем же, чем занималась всю жизнь – учу юношей и девушек любить друг друга.
