В палате выздоравливающих я провел тридцать дней. Они вновь решили, что я умру. Пулевые ранения редко бывают чистыми. У меня развилась сильная инфекция. Сначала никто не понял, что со мной. Мне становилось все хуже. Я меня была сильнейшая лихорадка. Они позвали капеллана, и я немного поговорил с ним напоследок. Утром пришел врач. Я сказал ему: "Я чувствую себя совсем дерьмово. Не уверен, что смогу выкарабкаться. Я теряю силы". Он ответил: "Мы не можем понять, что это". "Вы знаете", сказал я, "у меня какая-то шишка вот тут". Он сунул руку мне в правую подмышку. "Там сплошное нагноение!" Через полчаса я вновь был в операционной.
Февраль 1966 года. В палате выздоравливающих я был кем-то навроде старшего, поскольку пробыл там дольше всех. Кроме того, я был старшим по званию. На тот момент было подстрелено не так уж много майоров. Мои доктора приводили других врачей, чтобы продемонстрировать им результаты своей деятельности. Похоже, я был для них чем-то наподобие экспоната. Один из приходивших ко мне врачей хотел собственными глазами увидеть человека, из которого за время операции вытекло двадцать три пинты*** крови.
Множество народу прибывало в госпиталь и покидало его. Стоило отметить, что война продолжалась. Находясь рядом с операционной, я частенько видел, как врачи заходили, находили свободную койку, и засыпали на час, пока не приходило время возвращаться к работе. Они пахали круглые сутки. Медсестры были добры ко мне. Ночью, когда я не мог заснуть, они приносили мне маленький стаканчик Кул-эйда****. Черт возьми, я действительно ценил это!
Однажды парень, только что из операционной, едва отойдя от наркоза, принялся выть. Я пытался подбодрить его, но он лишь лежал там, крича и стоная. Так продолжалось всю ночь. Он едва не свел всех в палате с ума. Наконец, около четырех утра, я сказал: "Ты самый громкий сукин сын из всех, кого я слышал". Около шести утра вскрики прекратились – он умер.
В другой раз появилась куча медсестер и санитаров, и принялась драить и чистить все вокруг. "Что, черт возьми, происходит?" пытались выяснить мы. Никто не знал. Все, что они слышали, нас должен посетить "Код 7" или что-то вроде того. Они знали, что данный кодовый номер самый высокий из всех слышанных ими ранее. В тот день нам нанес визит генерал Уэстморленд. Он ненадолго присел возле моей койки и спросил, не нуждаюсь ли я в чем. Он поговорил с каждым из находившихся там солдат.
Мои парни пришли проведать меня. Лонни Ледфорд вернул мой Ролекс. Я знал Лонни очень давно. Он был моим оперативным сержантом еще у Базза Майли, в роте "В" в Форт Брэгге. Я говорил парням, чтобы, если со мной что-нибудь случится, они поделили между собой оружие, которое я собирал и держал в своем солдатском сундучке. У меня там была пара карабинов со складными прикладами, винтовок с продольно-скользящими затворами – в общем, всякое такое.
"Как насчет оружия?" спросил я Ледфорда.
"Мы его поделили".
"Могу я вернуть себе мой девятимиллиметровый Браунинг?"
"Не-а. Извините, сэр. Но все разошлось".
Лонни также рассказал, что случилось с теми тремя разведгруппами после того, как я был ранен. Первая группа, которая вышла на связь раньше всех и не вступала в бой, вернулась без проблем. Две другие, до которых я пытался добраться, были менее удачливы. 1-я кавалерийская не предпринимала попыток помочь им после того, как меня свалили. Семь человек погибло. Остальные укрылись в джунглях и, в конце концов, смогли выбраться.
Хэл Мур, командир 3-й бригады кавалеристов, тот самый парень, который сказал: "Вы пойдете и найдете их, а я приду и уничтожу", однажды был тут, чтобы проведать своих солдат. Он знал, что я нахожусь в этом госпитале, проклятье, я абсолютно уверен в этом. Но он не сказал мне ни слова. А я был ранен, обеспечивая действия его бригады.
Вскоре меня перевезли на Филиппины. А затем, вместе с большой партией раненых, отправили в центральный военный госпиталь Леттермана в Сан-Франциско. На следующее утро, совсем рано, около 04.00, они разбудили всех нас, прибывших накануне вечером, и перетащили на находящуюся на улице погрузочную площадку, где оставили дожидаться транспорта. Мы лежали на носилках и ждали. Должен заметить, в марте в Сан-Франциско холодно. Я слышал, как парни вокруг меня переговариваются: "Знаешь, а я себе задницу отморозил". Я тоже. В конце концов я заорал. Через некоторое время появилась медсестра: "В чем у вас проблема?" Я ответил: "Моя проблема в том, что я хочу видеть старшего в этом госпитале, и, черт побери, хочу видеть его немедленно! Если вы не приведете его, я устрою тут такой ад, какой вы не можете даже вообразить". Ко мне подошел подполковник. Я потянулся и ухватил его за руку: "Ты самый тупой сукин сын из всех, кого я знаю. Мы лежим тут уже больше часа и замерзли до смерти. Немедленно найди нам одеяла!" За время, меньшее, чем нужно, чтобы произнести это, у нас появились одеяла.
