— Митька, я валюсь девке в ноги, ты — прыгай и выбивай пистолет, — шепнул Иван. — Прохор — на тебе главный.
— Ну, упыри, — главарь зло ощерился, — ужо теперь посчитаемся.
Иван приготовился к рывку…
— Стой, Крыжал! — Девчонка неожиданно опустила пистоль. — Это не те!
Утром запорошило, пошел мелкий снег, и дед Митрофан, тот самый седобородый старик, что был с Крыжалом в лесу, стегнул лошадь:
— Н-но!
Полозья саней весело поскрипывали по узкой лесной дорожке, с обеих сторон окруженной высокими раскидистыми деревьями, настоящей чащобой, впрочем, дед Митрофан не боялся заблудиться и знай нахлестывал свою неказистую, но выносливую лошаденку.
Трое друзей вольготно раскинулись на мягкой соломе. Иван с Прохором довольно щурились, а Митрий, страдальчески морщась, покачивал головой — вчера перепил-таки перевару, уж больно настойчиво угощал староста Крыжал государевых людей, замазывал, так сказать, вину. Что поделать, для пущей достоверности Ивану пришлось разорвать голенище сапога да вытащить цареву подорожную грамоту, а потом еще ждать, когда найдут грамотного дьячка.
Получилось так, что местные крестьяне действительно обознались, что и было немудрено — незадолго перед появлением трех друзей какие-то три монаха здорово накуролесили в селе, пользуясь тем, что мужики во главе со старостой отправились на охоту. Заняли главную избу, избили парнишку-пономаря да изнасиловали племянницу старосты Глашку — ту самую девицу с пистолем. Пистоль-то она уж опосля выпросила у Крыжала, хотя — раньше надо было. С собой монахи-насильники прихватили лошадей и припасы, чем здорово подкосили все деревенское хозяйство. У каждого монаха, между прочим, имелась при себе и пищаль, и сабля; исходя из всего услышанного, приятели предположили, что эти отморозки такие же монахи, как и они сами — сиречь, лживые. Разобравшись таким образом с непонятками, парни обещали старосте не давать ходу обидам и расстались с миром, выпросив напоследок лошадь с санями и возчика — «довезти хоть до куда-нибудь». Вот дед Митрофан и вез, исполняя наказ старосты. Далеко, правда, не завез, выпустил у большака — все же срезали верст пятнадцать. Слез с саней, поклонился:
— Не поминайте лихом, робяты!
Парни улыбнулись:
— Счастливо!
И пошли дальше пехом, как и раньше. По обеим сторонам большака — шляха — тянулись все те же холмы, леса, перелески. Кое-где попадались поля, и чем дальше, тем больше, только вот засеянные они или брошенные, никак было не определить — снег. Дорога выглядела большей частью пустынной, лишь иногда попадались одиночные всадники, при виде «монахов» обычно прятавшиеся в лесу, из чего Иван заключил, что всадники эти — воры, направляющиеся в войска самозванца.
— Так мы и сами туда направляемся! — выслушав Ивана, с усмешкой заметил Митрий.
Иван тоже посмеялся — кто бы спорил?
— Что-то дорожка уж больно безлюдная, — пристально вглядываясь вперед, высказал опасение Прохор. — И деревень никаких по сторонам нет, кругом одни леса да косогоры. Не заплутать бы!
Впереди, за снежной пеленой вдруг показалось бревенчатое строение с высокой шатровой крышей, украшенной большим деревянным крестом, — часовня. Друзья переглянулись и прибавили шагу. Около часовни стояли сани, запряженные пегой лошадью, настолько худой, что под кожей ясно угадывались ребра.
Сняв шапки, парни вошли в часовню, где уже молились два светлоголовых отрока — по виду, крестьянские дети. Молились горячо, истово, и уже намеревавшиеся спросить дорогу приятели не стали им мешать, тихонько выйдя на улицу.
— Да подождем, — надев шапку, кивнул Митрий. — Пущай робята помолятся, выйдут — спросим.
Отроки молились долго, друзьям уже надоело ждать, но все не уходили, ждали — а вдруг и впрямь заплутали? Эвон, снежина-то — так и валит! Вдруг да повертку какую-нибудь пропустили или, наоборот, свернули не туда? По этакой-то дурацкой погоде все может быть.
Наконец отроки вышли.
— Эй, парни! — Трое друзей быстро направились к ним.
Завидев монахов, мальчишки вдруг со всех ног бросились прочь, к лесу, — и стоило немалых трудов их поймать.
— Да что ж вы бегаете-то? — неся обоих за шкирки, словно котят, недоумевал Прохор. — Надо же, и лошаденку свою бросили, и сани… Что, не надобны?
Пойманные молчали, а Иван покачал головой:
— Отпусти их, Прохор.
Едва бывший молотобоец поставил ребят на ноги, те повалились на колени в снег:
— Не убивайте за-ради Господа! Все отдадим, все, что хотите, сполним, токмо не мучьте!
— Та-а-ак, — протянул Иван. — А ну, поднимите-ка глаза, парни! Смелей, смелей… Теперь скажите-ка, с чего это вы взяли, что мы обязательно будем вас убивать и мучить? Что, у нас других дел нет? Или так на людоедов похожи? Ну? Что молчите? Отвечайте же!
Младшенький отрок заплакал, старший же вскинул глаза:
— Отпустите-е-е…
— Да отпустим! Вот те крест, отпустим! Сперва скажи: пошто нас за татей приняли? Ой, только не реви… На вот тебе монету. Бери, бери, не сомневайся — «пуло московское»!
Парнишка осторожно взял в руку маленькую медную монетку, не такую, конечно, маленькую, как «мортка» или «полпирога», но все ж не очень большую.
