Когда заиграла душераздирающая музыка и на экране появились финальные титры, то я, немного растроганный киноисторией, с осторожностью посмотрел на Марину, и увидел милую в своей печали девушку, сидящую, подложив под себя ноги, и вжавшуюся спиной в боковину дивана. По её округлой щёчке в тот момент змейкой стекала слеза. Мне почему-то подумалось, что причиной тому стал просмотренный фильм. Но, к сожалению, фильм сыграл лишь роль катализатора.
Кому угодно из мужчин, оказавшемуся в подобной щекотливой ситуации, если не по гложущему чувству благородства, то хотя бы по зову этикета, пришлось бы приблизиться к этому трогательному и изнеженному созданию и окутать ту своими объятиями, сказав пару-тройку утешающих фраз. Я не стал исключением из правил, но всё пошло далеко не по плану приличий – девушка не растворилась в моих объятиях, до них даже не дошло дела, вместо этого я получил хлёсткую оплеуху, как только приблизился слишком интимно к ней.
– Отвали от меня! – взревела Марина.
Я отшатнулся как ошпаренный и принялся потирать покрасневшую от удара щёку, взирая на неё с недоумением и страхом одновременно.
Звенящее злобой требование девушки явилось противоречивым, ведь когда я дрожащими губами попытался выяснить причину пощёчины, то она, не дав возможности высказаться, резво двинулась на меня и, несмотря на хрупкость, толкнула с таким остервенением, что мне пришлось вцепиться в её тело, дабы сохранить координацию. Но из-за нерасторопности обоих мы грохнулись с дивана на пол, на не особо мягкий ковёр, заодно прихватив с собой с журнального столика бокал и бутылку из-под вина. Марина оказалась сверху, но на любовную сцену это мало чем походило.
– Где мой муж, мямля!? – сквозь слёзы, навзрыд, кричала она, царапая и дубася меня руками, – Где мой муж, мямля!?
В течение минуты я уворачивался и крутился из стороны в сторону, пытался сдерживать её руками, чтобы хоть как-то снизить урон от её нервных выпадов. А когда же мне всё-таки удалось нейтрализовать женские цепкие руки, то тогда я кое-как, с деликатной осторожностью, начал выбираться из-под её беспощадной опеки. После поднялся на ноги и быстренько ретировался к окну, на безопасное расстояние.
– Успокойся, пожалуйста, – твёрдо сказал я, вытянув руки ладонями наружу. – Успокойся, и мы всё обсудим.
Марина стояла на коленях, с заплаканным, покрасневшим лицом и растрёпанными светло-русыми волосами. Красная майка чуть съехала, оголив её худенькое плечо. Девушка тяжело и сбивчиво дышала ртом, наблюдая за мной со злобным выражением лица. Но всё-таки часть моего примирительного послания дошло до её разгневанного рассудка, – колкий взгляд стал мягче, но голос не смирился с подобным и был всё также жесток.
– Кто ты такой!? – закричала она.
– А разве ты не видишь, кто я такой, – ответил я.
– Ты точно не он! Мой муж никогда не прикасался к алкоголю! Мой муж, сколько я его помню, никогда при мне не пил!
Ситуация стала проясняться. Девушка была весьма убедительна в замечании озвученном выше. Не знаю уж, в какой момент жизненного пути я отказался от алкоголя, но причины для того имелись. Например, чувство вины.
– Хорошо, – сказал я. – И это мы тоже обязательно обсудим. Но только не сейчас, когда вы… т.е. ты так взвинчена. Прошу, давайте обойдёмся без дальнейших истерик. Мне тоже очень тяжело принимать всё это дерьмо, поверьте.
Она ничего не ответила. А когда девушка склонила голову и укрыла лицо ладонями, я разглядел в этом свой шанс, и через две-три минуты сомнений начал неспешно пробираться по периметру в сторону комнатных дверей, минуя Марину, находящуюся на коленях по центру. Кажется, мои последние слова, тронули девушку ещё сильнее, ведь в момент бегства её безумного супруга из гостиной она отдалась во власть рыданий – периодически всхлипывала и вздрагивала всем телом. Плачущие женщины никогда не были моим коньком, и в этот раз я не сумел набраться смелости, чтобы попытаться как-то утешить её. Через какие-то секунды истерзанная душевно девушка осталась в одиночестве, я же местами побитый и оцарапанный вернулся в спальню, и был настолько озабочен произошедшим, что даже никоим образом не помышлял о сне, скажу больше – я боялся закрывать глаза, я страшился её появления рядом.
Женские всхлипывания, доносящиеся из гостиной, прекратились минут через десять после их начала. Не знаю уж, насколько верно утверждение, что слёзы облегчают душевную боль и приводят лихорадочный разум в порядок, но Марине, похоже, это придало сил. После она несколько раз тихо (наверняка, чтобы не потревожить меня) проходила мимо спальни, дверь в которую была приоткрыта. Но один раз, самый первый, она застыла на пороге на несколько минут. Я просто затылком ощущал, как меня сверлят глазами. Каждый свой вздох я делал как можно аккуратней, как можно меньше набирал воздуха в лёгкие, тем самым указывая ей на мирный сон, – я просто панически боялся принимать участия в каких-либо истериках. Девушка оказалась большим молодцом, не озвучив в тот щекотливый момент ни одной неадекватной мысли, наверняка, крутящихся в её милой голове.
