– Ага! Как представил, што меня за шкирдон, да разворот дают… а?!
Посмеялись нервно, ну и успокоились мал-мала. Сразу внутрь заходить не стали, потолкались вокруг красивого дворца с колоннадой, в числе другой приглашённой публики. Вроде как духу набираемся.
– Гля! – Санька едва заметно пхнул меня локтем в бок, – Тоже мальчишка!
– А тебе што говорил?!
Говорить-то говорил, но и сам толком не верил, во што говорю! Одно дело – знать, што среди гостей могут быть и наши ровесники, в том числе и художники, а другое – видеть!
ТЮРХ[32] весьма демократично, в их выставках могут принимать участие не только эти… маститые и седовласые, но и ученики. Но Санька и здесь наособицу ухитрился, потому как мочь-то они могут, но только в домашних выставках. Междусобойных.
Ровесники наши хоть и были, но в большинстве своём как гости, приведённые учителями или родителями. Юных дарований оказалось всего несколько, как выяснилось сильно потом.
– Ба! Егор Кузьмич! – Навроцкий делает удивлённый вид.
– Василий Васильевич! Рад видеть вас здесь, хотя сильнее удивился бы, если б не увидел!
– Мой брат, – представляю я Саньку, – Чиж Александр Фролович.
– Навроцкий, – представляется редактор, пожимая руку.
– Вы как, – он снова поворачивается ко мне, подмигивая, – персональное приглашение от Григория Григорьевича заполучить ухитрились!? Да ещё и на двоих!
– Тс, спешите с выводами, Василий Васильевич! Александр полноценный участник выставки.
– Н-да, – сквозь весёлую гримаску прорвалась досада, – вот это сюрприз так сюрприз! Что ж вы…
– Да кто ж знал, – развожу руками, – што вы, и не знали!?
– Александр! Василий Васильевич! Егор! – Луиджи Иорини, преподающий в Рисовальной школе Одессы, не тратит время на расшаркивание, – Что ж вы, голубчики, на улице? Извольте пройти в здание!
Получасом позже Санька пребывал в полуобморочном состоянии, да и я изрядно подустал.
– Милейший, – выцепив взглядом лакея, подзываю.
– Чего изволите-с? – склонился тот в неглубоком поклоне, – Заранее пардону прошу-с, но шампанское и игристые вина молодёжи запрещено подавать-с.
– Морс или квас имеется?
– А как же-с! – будто бы даже возмутился тот, надыбив седые бакенбарды самого што ни на есть генеральского вида, – Сию мину всё будет-с!
Не соврал! Минуты не прошло, как лакей принёс бокалы с морсом. Мы сцапали сразу по два – один залпом, второй цедить.
– Жу-уть! – тихохонько протянул Санька, затянув меня за кадку с каким-то развесистым фикусом, – В голове будто хороводы водятся! Все эти Папудовы, Воронцовы, Маас… имена, имена… вот веришь, ничегошеньки почти и не помню! Вот эти три запомнил, и всё.
– Потому што за щёку трепали! – насмешничаю я, – Как щеню по холке.
– Э, – скривился брат, – и ты туда же!
– Ладно, не журись. Костанди, Репяхов, Красовский… всех запомнил! Привыкнешь!
– К моим, к моим картинам подошли, – Санька вцепился в мой рукав, – сам… Маразли! Маразли со свитой долго стояли около картины с незатейливым названием «Первая игра в футбол. Одесса»
– … триста… триста рублей, – прокатилось волной.
– Ого! – вырвалось у меня, а Санька пискнул полуобморочно.
– Для спортивного клуба «Эллада» выкупил, – доложил возникший из воздуха давешний лакей, и я посмотрел на него с нешуточным уважением. Силён! Вот так нет-нет… а вот он есть, и с нужной информацией!
Золотая пятёрка перекочевала к нему. На счастье!
Пару часов спустя мы покинули музей, решив немножечко проветрить головы, прогулявшись пешком. Санька в таком себе трансе, што немножечко сильно и не здесь.
Маразли купил, и как прорвало! Ученическая ведь картина, ей-ей! Виден талант, даже мне виден. Но ученическая! Я так думаю, што рубликов сто он за историчность накинул, а ещё сто – как меценат и покровитель искусства.
А вот коты, да дворы одесские – безо всяких! Все, што на открытии были, все раскупили. По пятнадцать рублей, по двадцать пять, много – по пятьдесят. Признание! Негромкое пока, но вполне себе настоящее.
Мирно идём, никого не трогаем, и тут мат очередью пулемётной, да тело долговязое из прохода летит, в ногах своих длинных уже спотыкнулося, и видно – сейчас кубарем по брусчатке пойдёт. Я тореадором извернулся, мимо пропустил, да и на рефлексах – хвать за шиворот! Так штобы совсем хорошо, не вышло, но мягенько тело приземлилось, на жопку костлявую.
А за ним, за телом этим, ещё... тела. Агрессивные, с намерениями нехорошими. Трое, лет по пятнадцать-семнадцать. И на нас. Попутали, видно – решили, што мы с этим из одной компании. А может, и просто сильно наглые.
Тросточкой тяжёлой по ручке протянутой – шарах! До хруста. Да Санька от грёз своих очнулся, и носком полуботинка ему под коленку добавил.
– Вне игры! – меня на хи-хи пробило. Тросточкой поигрываю, азарт пошёл!
А те осторожные, встали поодаль.
– Ты, – говорит старший из этих, – никак попутал, килька наглая? Мы ведь и адресок узнать можем, да наведаться!
И фиксой щерится, вроде как сильно уголовный и страшный. У-у! Бойтесь!
– Я те, крыса помоечная, сейчас адрес скажу – сперва свой, а потом тех людей, которых надо! – меня ажно тряхнуло от ярости, – Всосал? Или разжевать?
