Мы редко говорили с Володей с глазу на глаз и о чём-нибудь серьёзном, так что, когда это случалось, мы испытывали какую-то взаимную неловкость, и в глазах у нас начинали прыгать мальчики, как говорил Володя; но теперь, в ответ на смущение, выразившееся в моих глазах, он пристально и серьёзно продолжал глядеть мне в глаза с выражением, говорившим: «Тут нечего смущаться, всё-таки мы братья и должны посоветоваться между собой о важном семейном деле». Я понял его, и он продолжал:
– Папа́ женится на Епифановой, ты знаешь?
Я кивнул головой, потому что уже слышал про это.
– Ведь это очень нехорошо, – продолжал Володя.
– Отчего же?
– Отчего? – отвечал он с досадой, – очень приятно иметь этакого дядюшку-заику, полковника, и всё это родство. Да и она теперь только кажется добрая и ничего, а кто её знает, что будет. Нам, положим, всё равно, но Любочка ведь скоро должна выезжать в свет. С этакой belle-mère[95] не очень приятно, она даже по-французски плохо говорит, и какие манеры она может ей дать. Пуассардка[96] – и больше ничего; положим, добрая, но всё-таки пуассардка, – заключил Володя, видимо, очень довольный этим наименованием «пуассардки».
Как ни странно мне было слышать, что Володя так спокойно судит о выборе папа́, мне казалось, что он прав.
– Из чего же папа́ женится? – спросил я.
– Это тёмная история, бог их знает; я знаю только, что Пётр Васильевич уговаривал его жениться, требовал, что папа́ не хотел, а потом ему пришла фантазия, какое-то рыцарство, – тёмная история. Я теперь только начал понимать отца, – продолжал Володя (то, что он называл его отцом, а не папа́, больно кольнуло меня), – что он прекрасный человек, добр и умён, но такого легкомыслия и ветрености… это удивительно! он не может видеть хладнокровно женщину. Ведь ты знаешь, что нет женщины, которую бы он знал и в которую бы не влюбился. Ты знаешь, Мими ведь тоже.
– Что ты?
– Я тебе говорю; я недавно узнал, он был влюблён в Мими, когда она была молода, стихи ей писал, и что-то у них было. Мими до сих пор страдает. – И Володя засмеялся.
– Не может быть! – сказал я с удивлением.
– Но главное, – продолжал Володя снова серьёзно и вдруг начиная говорить по-французски, – всей родне нашей как будет приятна такая женитьба! И дети ведь у неё, верно, будут.
Меня так поразил здравый смысл и предвидение Володи, что я не знал, что отвечать.
В это время к нам подошла Любочка.
– Так вы знаете? – спросила она с радостным лицом.
– Да, – сказал Володя, – только я удивляюсь, Любочка: ведь ты уже не в пелёнках дитя, что тебе может быть радости, что папа́ женится на какой-нибудь дряни?
Любочка вдруг сделала серьёзное лицо и задумалась.
– Володя! отчего же дряни? как ты смеешь так говорить про Авдотью Васильевну? Коли папа́ на ней женится, так, стало быть, она не дрянь.
– Да, не дрянь, я так сказал, но всё-таки…
– Нечего «но всё-таки», – перебила Любочка, разгорячившись, – я не говорила, что дрянь эта барышня, в которую ты влюблён; как же ты можешь говорить про папа́ и про отличную женщину? Хоть ты старший брат, но ты мне не говори, ты не должен говорить.
– Да отчего ж нельзя рассуждать про…
– Нельзя рассуждать, – опять перебила Любочка, – нельзя рассуждать про такого отца, как наш. Мими может рассуждать, а не ты, старший брат.
– Нет, ты ещё ничего не понимаешь, – сказал Володя презрительно, – ты пойми. Что, это хорошо, что какая-нибудь Епифанова
Любочка замолчала на минутку, и вдруг слёзы выступили у неё на глаза.
– Я знала, что ты гордец, но не думала, чтоб ты был такой злой, – сказала она и ушла от нас.
–
