Отрочество. Юность полностью

На другой день погода была дурная, и ещё ни папа́, ни дамы не выходили к чаю, когда я пришёл в гостиную. Ночью был осенний холодный дождик, по небу бежали остатки вылившейся ночью тучи, сквозь которую неярко просвечивало обозначавшееся светлым кругом, довольно высоко уже стоявшее солнце. Было ветрено, сыро и сиверко[97]. Дверь в сад была открыта, на почерневшем от мокроты полу террасы высыхали лужи ночного дождя. Открытая дверь подёргивалась от ветра на железном крючке, дорожки были сыры и грязны: старые берёзы с оголёнными белыми ветвями, кусты и трава, крапива, смородина, бузина с вывернутыми бледной стороной листьями бились на одном месте и, казалось, хотели оторваться от корней; из липовой аллеи, вертясь и обгоняя друг друга, летели жёлтые круглые листья и, промокая, ложились на мокрую дорогу и на мокрую тёмно-зелёную отаву[98] луга. Мысли мои заняты были будущей женитьбой отца, с той точки зрения, с которой смотрел на неё Володя. Будущее сестры, нас и самого отца не представляло мне ничего хорошего. Меня возмущала мысль, что посторонняя, чужая и, главное, молодая женщина, не имея на то никакого права, вдруг займёт место во многих отношениях – кого же? – простая молодая барышня, и займёт место покойницы матушки! Мне было грустно, и отец казался мне всё больше и больше виноватым. В это время я услышал его и Володин голоса, говорившие в официантской. Я не хотел видеть отца в эту минуту и отошёл от двери; но Любочка пришла за мною и сказала, что папа́ меня спрашивает.

Он стоял в гостиной, опершись рукой о фортепьяно, и нетерпеливо и вместе с тем торжественно смотрел в мою сторону. На лице его уже не было того выражения молодости и счастия, которое я замечал на нём всё это время. Он был печален. Володя с трубкой в руке ходил по комнате. Я подошёл к отцу и поздоровался с ним.

– Ну, друзья мои, – сказал он решительно, поднимая голову и тем особенным быстрым тоном, которым говорятся вещи, очевидно, неприятные, но о которых судить уже поздно, – вы знаете, я думаю, что я женюсь на Авдотье Васильевне. – Он помолчал немного. – Я никогда не хотел жениться после вашей maman, но… – он остановился на минутку, – но… но видно, судьба. Дунечка добрая, милая девушка, уж не очень молода; я надеюсь, вы её полюбите, дети, а она уже вас любит от души, она хорошая. Теперь вам, – сказал он, обращаясь ко мне и Володе и как будто торопясь говорить, чтоб мы не успели перебить его, – вам пора уж ехать, а я пробуду здесь до нового года и приеду в Москву, – опять он замялся, – уже с женою и с Любочкой. – Мне стало больно видеть отца, как будто робеющего и виноватого перед нами, я подошёл к нему ближе, но Володя, продолжая курить, опустив голову, всё ходил по комнате.

– Так-то, друзья мои, вот ваш старик что выдумал, – заключил папа́, краснея, покашливая и подавая мне и Володе руки. Слёзы у него были на глазах, когда он сказал это, и рука, которую он протянул Володе, бывшему в это время в другом конце комнаты, я заметил, немного дрожала. Вид этой дрожащей руки больно поразил меня, и мне пришла странная мысль, ещё более тронувшая меня, – мне пришла мысль, что папа́ служил в 12-м году и был, известно, храбрым офицером. Я задержал его большую жилистую руку и поцеловал её. Он крепко пожал мою и вдруг, всхлипнув от слёз, взял обеими руками Любочку за её чёрную головку и стал целовать её в глаза. Володя притворился, что уронил трубку, и, нагнувшись, потихоньку вытер глаза кулаком и, стараясь быть незамеченным, вышел из комнаты.

Свадьба должна была быть через две недели; но лекции наши начинались, и мы с Володей в начале сентября поехали в Москву. Нехлюдовы тоже вернулись из деревни. Дмитрий (с которым мы, расставаясь, дали слово писать друг другу и, разумеется, не писали ни разу) тотчас же приехал ко мне, и мы решили, что он меня на другой день повезёт в первый раз в университет на лекции.

Был яркий солнечный день.