Конечно, видят собаки плоховато, чутью может помешать ветер, но уж голос хозяина пес узнает из тысячи голосов. Как Чиф рванул с места! Можно было подумать, что это не он, только что, пробежал за скачущими во весь опор конями полтора десятка верст! Мишка был мгновенно сбит с ног и облизан чуть ли не с головы до пят.
- Чиф, псина ты моя, соскучился, хороший мой, даже и не обижаешься, что оставили тебя привязанного… Ну, хватит, я тебя тоже люблю, перестань… Да дай ты на ноги подняться!
Мимо протопали по снегу копыта коней, Мишка обернулся и увидел дядьку Лавра и сидящую у него за спиной Юльку.
Увидев вышедшую из фургона с тяжелоранеными мать, Лавр соскочил с коня и стиснул ее в объятиях.
- Аннушка, свет мой… живая!
- Отпусти, дурень, люди же кругом!
- Живая, а я уж думал…
- Да отпусти ж ты! Совсем очумел!
- Лавруха! Ополоумел? Анька, а ты чего тут… Кхе! Пошла к раненым! И ты тоже! Сын еле дышит, а у тебя одно на уме! Совсем сдурели, мне тут только ваших… этих самых… не хватает!
Дед явно сам растерялся от бурного проявления страстей и не знал, как себя вести. В конце концов, разозлившись, не столько от недопустимого поведения сына и невестки, сколько от собственной растерянности, схватил Лавра за ухо и оттащил от "предмета обожания".
- Иди, там он, Анька, покажи… Тьфу! Тут беда, а им все… Михайла, а ты чего вылупился? Хватит на снегу сидеть! Ну что за народ, только б целоваться, у этого бабы нет, так он с собакой! Помог бы лучше лекарке с коня слезть, столько верст охлюпкой проскакала, весь зад отбила, бедная!
Юлька, действительно, сидела, вцепившись в заднюю луку седла, бледная, с закушенной губой.
- Юля, давай, слезть помогу. Давай руки, осторожненько. Чиф, не мешай!
- Ой!
На ногах Юлька не удержалась и обвисла ни Мишке всей тяжестью.
- И эти обниматься, да что ж это такое-то! - Снова завозмущался дед. - Совсем с ума посходили!
- Деда, она стоять не может!
- Сидеть - тоже! - Уверенно заявил Корней. - Подержи ее пока так, сейчас я тулуп постелю, пусть приляжет, все равно с нее прямо сейчас толку не будет.
Мишка помог Юльке улечься на живот, потоптался рядом и не нашел ничего лучше, чем спросить:
- Есть хочешь? У нас каша, как раз, поспела.
- Что у тебя с головой? - Поинтересовалась Юлька.
- Царапина, стрелой зацепило слегка.
- А я думала - мозги вышибло. Какая мне сейчас каша?
Юлька оставалась Юлькой даже в таком плачевном состоянии.
- Тогда, хочешь, меду принесу? Или вина, у нас есть.
- А чего праздновать-то будем? - Юлька приподнялась на локтях и огляделась. - Что у вас тут случилось?
- А что, Петька не рассказал? - Холодея от ужаса спросил Мишка. - Он что, не доехал?
- Это тот парень, что ли? Да он вообще ничего толком сказать не мог.
- Почему?!!
- Потому, что грохнулся где-то. Нашли, кого послать, с санями управиться не может!
- Что значит: грохнулся?
- А то и значит! Его лошадь в село приволокла: сани поломаны, голова разбита, правая рука сломана. Мать роды принимала, так бабы меня позвали. Сказали: "Бредит". А я как услышала про зеркало…
Юлька неожиданно всхлипнула.
- Дура-а-ак… я думала его уже и в живых… а он - кашу…
- А кто ж тогда Петьке про зеркальце сказал, если меня уже… того? - Мишка почувствовал, как его отпускает страх за судьбу Петра.
- Дура-а-ак! Мы думали вас всех… он один спасся…
- Ага, я - дурак, а вы - умные - вдвоем, без оружия, что б вы тут делали, если нас и в самом деле…
- Чурбан, бесчувственный, не понимаешь ты ничего!
Мишка вдруг понял, что впервые в жизни видит Юльку по-настоящему плачущей. Дочка лекарки и плач казались ему, до сих пор, вещами несовместными, как гений и злодейство по Пушкину. И, несмотря на то, что запас эмоций на сегодня, казалось, был исчерпан полностью, Мишка вдруг почувствовал некоторую стесненность в горле.
- Кхе! - Из-за саней вырулил дед, держа в руке глиняную кружку. - На-ка, девонька, выпей, быстрее в себя придешь. У нас раненых полно, а тут еще и лекарку лечить приходится. Пей, пей: и согреешься и успокоишься.
