Мрак слегка спружинил, но все же без труда продавился, из–под ног ушел липнущий к сапогам нагретый пол, меня перевернуло и больно обо что–то твердое шмякнуло. Испугаться как следует я не успел. Это вообще дело небыстрое. В какой–то миг рука нащупала что–то судорожно отдернувшееся, да и сама дернулась обратно, как еще удержался и не выстрелил! А потом тьма стремительно рассеялась, пахнуло в лицо светлой серостью, и вывалился я в края, про которые можно сказать единственно — «а я себе это представлял совсем иначе»…
Глава 2
Мир имеет свои края, понимать я стал понемногу,
И прокрустово ложе лет не позволит мне стать иным.
Вот и катится жизнь моя по холодной пустой дороге,
А в конце той дороги свет, из которого валит дым.
Шухрат Хусаинов.
Собственно, я себе никак не представлял Ад. Как уже сказано было, не больно–то я религиозен. К тому же каждый, кому довелось поваляться в тропическом болоте под полуденным солнцем, сам может читать лекции о недружественной окружающей среде. С этой точки зрения Ад оказался довольно либеральной конторой — сильно смахивающей на мотель где–нибудь на безлюдной окраине Невады. По крайней мере комната, в которую я вкатился, отшибив копчик и оттого рассвирепев еще больше, только отсутствием телевизора от мотельного номера и отличалась. Не хочу хвастаться, но до тех пор, пока пироманьяк не сжег мою кухню, она выглядела намного уютнее. Даже с физиономией фон Хендмана посередине и холодильником, обклеенным вкладышами от жвачки. Единственно, запашок сразу ударил в нос — не сказать, что неприятный, но чужой какой–то, резкий и словно бы нереальный, чем–то наводящий на мысль о наркозе у стоматолога. Голова на секунду пошла кругом, ну да мы привычные — с подачи фона в какие только ароматные места не заносило, то в автомастерскую, то в канализацию, то во вьетнамскую закусочную. Выдохнул носом, вдохнул ртом и вернулся к действительности.
Первым делом внимание мое привлекла скульптурная группа «Хранитель Элинхард разрывает пасть чуде–юде гнусной наружности». Или наоборот. Сразу было не разобраться. Эл — хорошо, что предупредил о своем истинном виде! Не то бы в него я выстрелил просто для профилактики — преобразился в громадную гориллу, не только объемами напрочь забивающую любого Дориана Ятса, но и ростом футов в восемь. Вот это я понимаю, примерно таких габаритов он и ощущался. Что забавно, одежда на нем осталась, хотя и преобразилась в какой–то архаичный покрой, майка перекинулась во что–то вроде туники, ботинки в мокасины, а револьверы вовсе не изменились, но теперь мне стало очевидно, что управится с ними Хранитель за милую душу. Густая и жесткая серебристая шерсть встала дыбом. Меч, в могучей лапе выглядящий вовсе чахлой рапиркой, сновал молнией, пытаясь уязвить противника, но тот пока что отбивался довольно успешно.
Этот второй остался, пожалуй, более узнаваемым — человекообразности не утратил и остался моей милостью одноруким. Появилась в его облике какая–то, сказал бы я, малоприятная суставчатость — единственной своей левой рукой орудовал он так, словно бы она из одних только локтей и была составлена. Кисть оказалась обьята пламенем, его длинный бездымный шлейф окутывал почти всю конечность; руку вражина бестрепетно пихал под клинок Эла, и там, где лезвие, рубящее титановый сплав, натыкалось на огонь, его неудержимо отшвыривало в сторону.
Пару секунд я зачарованно любовался на это чудо непонятного мне фехтовального искусства. Затем обнаружил чуть в сторонке прямо на полу безжизненно развалившуюся Айрин и, припомнив, что я тут, типа, супер–радж, защитник слабых и просто слишком сильно стукнутых, осторожно переместился, протирая задом пол, за спиной Эла к пострадавшей. Разглядев мое движение, вражина издал недобрый всхрап и сунулся было наперерез, но Эл опытно придержал его, сунув клинок к самому лицу и едва не извлекши ему глаз. Кстати, неужели он придержал руку?… Мне показалось, что клинок вполне мог бы дотянуться. Ладно, разберемся. А пока я цапнул Айрин за руку, рывком поднялся на ноги и быстренько отволок сомлевшую деву к самой стенке. Увесиста же она все–таки!
