– Ма-авна. Красивое имя. Тёплое. – Калинник мечтательно подпёр щёку. – Э-эх-эх. И сама она красавица. Я сразу понял, что между вами искра, а то бы сам на неё глаз положил.
Смородника эти слова почему-то смутили. Он сел, поджав под себя одну ногу, и шмыгнул носом, не зная, что ответить и как реагировать. Хотелось сбежать, но… обсудить с кем-то свои глупые чувства тоже хотелось. И Смородника это бесило: он казался себе жалким, уязвимым и беспомощным. Таким, каким не был готов себя ощущать.
– Напомни, почему мы с тобой это обсуждаем? – скрипнул он, кашлянув в кулак.
– Потому что мы друзья?
Смородник крепко задумался. Калинник не смеялся – и правда думал, что они дружат? Хотя, если пораскинуть мозгами, наверное, что-то в этом есть. Это ведь к Калиннику он может прибежать с жалобой или раной. К нему может попроситься на ночь, когда родной матрас занят. И с ним приятно помолчать. Ну, или похрустеть чипсами. Смородник уважал Калинника, но не подозревал, что тот считает его своим другом. Это было как-то… странно, и мурашки, пробежавшие по рукам, говорили ярче слов.
– Может быть. – Он сложил ладони на коленях и вздохнул. – Ладно. Я сам виноват. Язык за зубами не держал.
– Уж ты-то и язык не держал? Да я ушам не поверил: неужели наш сыч сказал что-то кроме «угу» и «бу-бу»? – хохотнул Калинник, буквально светясь счастьем и любопытством. – Вот ты мне скажи, пожалуйста, друг, что у вас? Ты ей признался? А она тебе?
– Никочто, – выпалил Смородник и понял, что случайно смешал «ни за что» и «никогда». – Она не должна догадаться.
Калинник схватил с подноса второй бутерброд и набил рот.
– Парень, да у тебя глаза мечут сердечки вместо привычных молний, как тут не догадаться? Она не слепая, – прошамкал он, жуя. – Да и невозможно вечно скрываться. Ты планируешь какое-то продолжение? Следующие шаги, например. Дальше-то что будешь делать?
Вопросы Калинника и раздражали, и ставили в тупик. И в самом деле, что дальше?.. Смородник замялся. Его горизонт планирования обычно ограничивался одним-двумя днями, и пока что там не было романтических признаний. И как он мог бы это сделать? Выдавить кетчупом сердечко на пельменях?
– Ну… Сенница скоро меня казнит.
– Ты найдёшь тысяцкого, и не казнит.
– Не находится. Уже понятно, что мне скоро конец.
Калинник неодобрительно закряхтел, пересел на подлокотник кресла, в котором сидел Смородник, и потрепал его по плечу, захватив медвежьей хваткой. В другой руке он продолжал держать надкушенный бутерброд.
– Да чего ты раскисаешь, мужик? Найдём твоего упыря, а если даже не найдём, то ты что думаешь, я тебя на растерзание дам? Да где я ещё такого найду? Мне без тебя скучно будет, так что я тебя перед Матушкой отстою. Признаешься своей булочке, свадьбу сыграем, троих детей растить будете. И ипотеку возьмёте.
Смородник помолчал пару минут. В ответ на слова Калинника в груди заныло, но эта боль была приятной – в отличие от боли в пояснице после сна на пружинной койке.
– Не обнадёживай меня, – отрезал он. В горле пересохло от волнения, которое вдруг обратилось в кипучую злость. – У неё есть парень, а до меня Сенница всё равно доберётся. Всё и так слишком сложно. И станет ещё сложнее. Это никому не надо.
Злость распухла, накинулась на колотящееся сердце, откликнулась во рту отчётливой горечью. Смородник замолчал – резко, будто в лёгких закончился воздух, превратившись в яд.
Он всегда об этом думал. Каждый грёбаный день. Не планировал наперёд, но знал: сейчас нельзя давать волю чувствам. Но он никогда не произносил это хотя бы мысленно. Не облекал в слова. И теперь, прозвучав вслух, они резанули его по сердцу, которое, казалось, давным-давно уже превратилось в уголь.
Наверняка боль отразилась у него на лице, потому что Калинник шустро сунул в рот остатки бутерброда, и его рука оказалась у Смородника на другом плече, ободряюще приобнимая. Смородник шикнул и с досадой провёл ладонью себе по лицу.
Да уж, почти расклеился.
– Звучит дерьмово, – согласился Калинник, распространяя отчётливый аромат охотничьих колбасок. – Но мы что-нибудь придумаем. Так ли всё хорошо у неё с парнем, если она ночует у тебя? И прибегает к тебе в больницу с испуганными глазищами.
– Она говорила, что я ей нравлюсь как друг.
– Ты уверен?
Чёрт, ну и зачем он задаёт эти вопросы? Смородник скривился:
– Слушай, не знаю. Я ничего, мать твою, не знаю. Только то, что дышать без неё становится больно, а с ней сердце колотится молотком по рёбрам. Я, может, сдохну скоро – не из-за Сенницы, так от тахикардии. Не мучай меня. Хватит.
Калинник стиснул его в таких крепких и резких объятиях, что Смородник крякнул, выпуская воздух из груди. Сначала объятия воспринимались неловко, но через несколько секунд он с удивлением обнаружил, что вроде бы и правда стало легче. С кошачьей ловкостью вывернувшись, он перетёк с кресла на диван.
– Пусть как-то само решится. А тобой займёмся. Поехали вечером в бар.
Калинник рассмеялся:
