— Да, но могли быть черти во главе с Сатаной. Вы не задумывались о том, что образы древних поверий неграмотного, темного человечества и есть персонификация защитной реакции природы?. Но более вероятно, что это ультиматум.
— Который мы не прочли, — шепчет Лариска.
— А дальше? — настаиваю я.
— Что бывает за ультиматумами? Военные действия.
— Как она может воевать с нами, эта ваша природа? — волнуюсь я. — Чем? Устроить нам извержение вулкана рядом с мэрией? Затопить Южный порт?
— Да не знаю я! — пожимает плечами Борис Ильич. — Чего вы от меня хотите? Я уже двадцать лет ничего не читаю, кроме газет, и ни о чем не думаю, кроме того, где бы раздобыть пакетик кофе… Мы столько времени учили ее своим гнусностям, столько веков дрессировали. Не удивлюсь, что однажды она станет сражаться с нами нашим же оружием. И создаст себе воинство из людей и машин, только не имеющих ничего общего с нами. Вот тогда грянет Армагеддон, да только на нашей стороне не выступит ни один Спаситель.
— Верно!. — Бергель хрипло исторгает из груди не то стон, не то взрыд. — Верно, писатель! Еще Господь не любил больших городов, они его на… настораживали. Он все чудил над ними: то языки смешает, то праведников науськает. Дай я тебя поцелую…
Какое-то время они с писателем обстоятельно, по русскому обычаю крест-накрест, лобызаются. Воспользовавшись этим, я целуюсь с теплой и на все согласной Лариской. А моя нетвердая рука никак не может заползти к ней под халат.
— Мы все делаем вид, что ни хрена не происходит, — витийствует Фимка. — Что так можно жить. А вот нельзя! Так можно только гнить. И мы гнием. И никто уже не отличит живого от мертвеца…
Он лихорадочно наливает себе вина и выплескивает в рот, чтобы загасить клокочущее внутри пламя.
Я тоже тянусь за бокалом и с первого раза промахиваюсь. Со всевозможным тщанием целюсь, чтобы повторить попытку, и в этот момент на запястье оживает бипер.
Никто этого не замечает: все заняты по преимуществу собой. Нарочито расслабленно отодвинув препятствующие перемещениям в пространстве стулья, трудно поднимаюсь и выхожу в коридор. «Сполох, тебе плохо?» — окликает вдогонку Лариска.
Достаю из нагрудного кармана фонор-карту.
— Здесь ко… комиссар Сполох.
Это Ерголин.
— Беда, Сергей, — говорит он. — По всем фронтам сплошная беспросветная беда.
Я оборачиваюсь первым.
Это не «кайман». И не зарф, хотя одет в похожий черный комбинезон, а лицо в такой же маске. Но что-то в его повадке сразу выдает постороннего.
— Игорь Авилов! — выкликает он сиплым шепотом. — Кто из вас Игорь Авилов?
— Это я, — отвечаю с недоумением, а сам тихонько нащупываю заткнутый за пояс шок-ган.
Улька, дурачок, хлопает глазами, ему и в голову не придет взять этого гостя на мушку своего «волка». Что вовсе не повредило бы в такой странной беседе.
— Славно, — между тем, говорит пришелец с удовлетворением. — Иди со мной.
— Сейчас, — говорю я и вытягиваю шок-ган. — Только штаны застегну. Покажи-ка мне личную карточку, дружок!
— Личную карточку? — бормочет тот задумчиво. — Зачем? Если ты Игорь Авилов, то иди со мной, и все будет хорошо.
— Что происходит, Гоша? — наконец просыпается Улька.
— Это не «кайман», — отвечаю я коротко.
— Я не кайман, — соглашается незнакомец. — Я аллигатор. Так ты идешь со мной?
— Никуда я не пойду! А ты сейчас мне расскажешь, откуда и зачем пожаловал.
— Слушай, Авилов, — раздраженно говорит тип в черном. — Не напирай на шило, мне приказали тебя доставить, и я тебя доставлю, хотя бы и в два присеста.
— Ладно, — киваю я. — Но этот человек, — показываю на Ульку, — пойдет со мной.
— Нет, он мне не нужен, — заявляет тип.
Улька вскидывает пушку.
— В конце концов, я комиссар полиции! — объявляет он. — Сделайте руки за голову, а ноги чуть шире плеч…
Вместо того чтобы подчиниться, тип отступает в сторону. Оказывается, за его спиной топчутся еще двое таких же гавриков. Откуда они могли взяться на самой вершине отеля, на прочесанном «кайманами» вдоль и поперек этаже?!
В руках у них «фенриры» с нашлепками глушителей, которые сей же миг начинают работать.
И я вижу, как Улька Маргерс, распиленный очередями надвое, бьется спиной о стену и оседает в брызгах собственной крови. Я и сам весь в его крови с головы до ног.
— Уля!!!
Мои пальцы погружаются в липкое. Белые Улькины волосы становятся грязно-бурыми, а изо рта на мятую сорочку толчками выплескивается черная струя.
— Улька… прости!.
Чья-то рука опускается мне на плечо.
— Теперь больше нет препятствий, чтобы ты пошел со мной?
— Я покараю тебя, — тяжко выговариваю сведенными губами. — Растопчу как червяка…
Сейчас я выпрямлюсь. И начну ломать и крушить эту сволочь в мелкие осколки. Голыми руками. Я загоню их поганые стволы в их поганые задницы.
Но выпрямиться мне предусмотрительно не позволяют.
Сознание возвращается обломками.
