Вернувшись домой, я написал несколько писем. Одно – Констанс, где говорилось, что я всегда собирался жениться на ней и что мы оба стали жертвами обмана со стороны более высокоцветных. Другое – отцу, о том, как сильно я его любил. Третье – Фентону, с извинениями за кролика и пятибалльной монетой в качестве компенсации. Сложив письма в верхний ящик, чтобы их нашли при уборке, я спустился вниз – состряпать ужин. Я приготовил больше, чем нужно, и разложил еду на два блюда: второе – для апокрифика и его лишнего.
Время от времени в дверь стучали. Мое сердце всякий раз подпрыгивало – вдруг это Джейн, которая передумала и решила отправиться со мной в Верхний Шафран? Но нет: это были жители города, которым было что-нибудь нужно в Верхнем Шафране: поискать Флойда Розоватого, пропавшего лет десять назад, или Джонсона Макхаки, сделавшего то же самое за двадцать три года до Флойда.
– Я выкрикну его имя, – пообещал я пожилой вдове Макхаки, которая, несомненно, получила бы первое место на конкурсе несбывшихся надежд.
Пришла Люси Охристая – пожелать мне удачи – и принесла записку из Серой зоны.
– У тебя новое имя: Тот, Кто Бегает с Ножницами в Руках.
Я слышал эту фразу раньше: отчасти то был намек на директиву «О безопасности внутри жилища и колюще-режущих предметах» в восьмом разделе Книги здравого смысла, но прежде всего – обозначение для человека, не задумывающегося о том, сколько вреда он причиняет своим эгоистическим стремлением к безнравственным идеалам. Человека, отвергающего простую чистоту радуги и, следовательно, несовместимого с миром Манселла. Другими словами, неисправимого, давно созревшего для перезагрузки. Со стороны серых – очевидный комплимент.
– Такая честь, – заметил я, – обычно оказывается посмертно.
– Я подумала, тебе будет приятно, пусть даже ненадолго.
– Как ты заботлива. Кто передал послание?
– Такая, со вздернутым носиком, очень драчливая. Как там у вас – дело сделано?
– Она не из тех девушек, которые «делают дела», мне кажется.
Люси согласилась, потом попросила меня взять маятник, чтобы провести в ходе экспедиции серию испытаний.
– Все мои расчеты показывают, что Верхний Шафран наполнен музыкальной энергией, достигающей своего пика вместе с появлением шаровых молний каждые тридцать семь дней.
Я заявил, что это очень интересно, но у меня дел и так выше крыши. Люси не стала возражать, крепко обняла меня, велела возвращаться живым и ушла.
– Томмо был прав, – сказал отец, придя с работы, – у де Мальва полно денег. За тебя дают десять штук, две из них авансом.
Мне надоело, что меня считают товаром.
– Аванс? – спросил я. – Чего ради?
– У Томмо настоящий талант посредника. Джордж де Мальва сказал мне, что отдаст дочь, как только увидит результат твоего теста. Я держу слово: половина суммы – твоя.
– А что, если я не вернусь?
– Мы сделаем так, что ты вернешься живым и невредимым, – тихо заметил он. – Только пока не знаем, как именно. Что собираешься делать сегодня вечером? Пойти на концерт Верди?
– Может, поиграем в скрэббл? – предложил я, решив быть дома на случай, если Джейн придет поговорить со мной.
Отец согласился, хоть и не очень любил скрэббл, и пошел за доской.
Остаток вечера видится мне сейчас, словно в тумане. Приходили префекты, чтобы пожелать мне удачи и дать бесполезные советы, которые можно было с удовольствием игнорировать. Явилась, приличий ради, даже Салли Гуммигут – ее уста произносили теплые слова, но глаза источали яд. Апокрифик любезно взял из двух блюд то, что было поменьше, и я только что получил тройное количество очков за слово «лазурь», когда раздался удар колокола, возвещающего о наступлении темноты.
– У меня назначена встреча с Виолеттой, – пробормотал я. – Так что я пойду.
– Рад, что ты свыкаешься с этой мыслью, – отозвался отец. – Она и вполовину не столь ужасна, какой кажется.
Однако я не пошел на свидание с Виолеттой, как предполагал отец, а спрятался в чулане, как и замыслил. Там я сидел, пока Виолетта искала меня по всему городу. В чулане оказалось тепло и удобно, и против собственных ожиданий я быстро заснул. Пробудился я лишь через два часа, с ударом другого колокола, после которого следовало тушить огни.
Я неслышно прокрался в свою постель и только успел влезть в пижаму, как мир опять погрузился во мрак. Некоторое время я лежал без сна, слушая морзянку по батарее. Болтали опять обо мне: кто я – тронутый или же роковым образом введенный в заблуждение, если вызвался идти добровольцем. Я немного послушал эту болтовню, различил пожелания удачи, а потом обратился к книге госпожи Ляпис-Лазурь. Она, как и обещала, продлила свою трансляцию, чтобы закончить главу.
Я слушал, пока выстукивание не прекратилось по всем каналам, потом решил все-таки поспать среди кромешной тьмы. Но сначала я встал и на ощупь подвинул стул – так, чтобы спинка его упиралась в ручку двери, не давая нажать на нее. Кто-то из горожан мог видеть в темноте, и я не хотел, чтобы этот человек входил ко мне.
