С этими словами она извлекла коробочку вроде той, в которой Трэвис хранил свой лаймовый диск, открыла ее, и цвет – кажется, яркий гордини – затопил все, полностью заняв мое поле зрения. Левая часть тела онемела, а потом ее обожгло миллионом иголок.
– Добрый день! – раздался радушный голос. Я заморгал: прямо передо мной стоял молодой человек в опрятном сером костюме с пестрым логотипом НСЦ, вышитым слева, на нагрудном кармане. – Благодарим за пользование протоколом Гордини НЦ7–3. Просим подождать, пока идет реконфигурация.
– Я кого-то вижу, – шепнул я, наклоняясь к Джейн.
– Расслабься. Смотри на гордини и скажи мне, когда услышишь больших собак.
– Если во время реконфигурации вы почувствуете непредусмотренный дискомфорт, – продолжал молодой человек радостно-певучим голосом, – можете прибегнуть к помощи службы клиентской поддержки. – Он вновь улыбнулся. – Национальная служба цвета. Помните, что ваши отзывы помогают нам помогать вам.
Он пропал. Я не отводил глаз от гордини, как и Джейн. Покалывание сменилось запахом свежевыпеченного хлеба. Я услышал голос моей дважды вдовой тетки Берил – та говорила что-то про кошек, которых у нее никогда не было. Сквозь все это пробивались музыка и запах лука.
– Мантовани.
– А у меня Брамс. Продолжай смотреть.
На границе поля зрения стали переливаться все цвета радуги, а потом – на краткий, невероятно воодушевляющий миг – я увидел полноцветный мир. Казалось, все вокруг стало цветным садом, но не в убогой триадной палитре от НСЦ, а с бесконечным количеством оттенков, тонко дополняющих и усиливающих друг друга в сложной хроматической гармонии – я даже видел фиолетовый вне шкалы, которого прежде не видел никогда. То был мир, каким его следовало воспринимать.
– Это… прекрасно!
До меня донесся звук хлещущей воды. Пальцы мои выпрямились, я невольно заморгал.
– Уже слышишь собак?
– Нет, пока моргаю.
Потом началось: раздражающий визг и вой терьеров, в то время как у меня в голове все смешалось – свет со звуком, запах с воспоминаниями, прикосновения с музыкой, цвет со всем вообще.
– Небольшие собаки подойдут? – спросил я.
– Держись.
Маленьких собак сменили средние, после чего началось глубокое, горловое «у-у-у» догов. К ним присоединились гончие и волкодавы, и вскоре в моей голове не осталось ничего, кроме лая, завываний и пыхтения псов.
– Большие собаки.
Джейн захлопнула коробочку, и звуки внезапно прекратились. Я покачнулся.
– Стой прямо. – Она взяла меня за локоть.
– Что это было?
– Меры предосторожности. Небольшая реконфигурация коры головного мозга. Большие собаки означают, что все готово, – как свисток у чайника. Засеки время. У нас есть пара часов в запасе.
– Я видел цвета. Настоящие цвета. И призрака.
– Это вестник. Потерянная страница из пропавшей книги. Он всегда там и всегда говорит одно и то же.
Но я не слушал ее – у меня было слишком много вопросов.
– Ты сказала, меры предосторожности? А что такое пара часов в запасе? Для чего нам нужна пара часов?
– Всему свое время, красный. Идем, надо бы нагнать Кортленда.
– Вестник говорил что-то насчет протокола Гордини. Что это такое?
– Верь мне, красный. Всему свое время.
Кортленд ждал нас у каменного молитвенного дома, густо увитого плющом. Двухэтажная постройка не обрушилась и не ушла в землю.
– Думал, вы пропали, – сказал он. – Глядите сюда. Соображаете, что это значит?
Он указал внутрь дома. Крыша провалилась уже давно, пол был покрыт толстым ковром из мха. Внутри парило элегантное устройство размером с «форд» – явно некий экипаж, но без колес, построенный целиком из способного парить материала. Сверху он порос лишайником и ползучими растениями, но все еще мог свободно двигаться. На стене, на высоте примерно в ярд, была отметина – об это место ударялся экипаж, когда его сносил ветер. Дверь здания заклинило, и лишь поэтому он не мог вылететь и направиться к морю – единственный для него путь оказался отрезанным. Я нажал на машину, но она снизилась совсем чуть-чуть.
– Шестьсот минус-фунтов, не меньше, – пробормотал Кортленд. – Ложки, цельный парящий предмет. Тут настоящие богатства. Как здорово, что я здесь!
Я поглядел на Джейн. Та не сказала ничего, и мы двинулись прочь.
Скоро мы оказались на развилке: от дороги на север шла, змеясь, еще одна. Но идти по ней было не легче – пожалуй, даже труднее. То и дело попадались поросшие травой валуны, проржавевшие насквозь конструкции, невысокие деревья, изо всех сил старавшиеся расти на тонком слое почвы, а порой – непроходимые заросли рододендрона, которые надо было огибать. Наше продвижение от этого замедлялось еще больше.
– Где начинается перпетулит? – спросил Кортленд.
– Примерно через милю, – ответила Джейн.
Я взглянул на часы:
– Время поджимает. Такими темпами мы разве что успеем бегло осмотреть город.
– А что еще нужно?
Еще полчаса мы пробирались сквозь обломки и наконец ступили на перпетулитовую поверхность. То была четырехполосная дорога из превосходной серо-черной смеси. Бронзовые пики стояли не так часто, как в Мрачном Углу, – значит, растрескивание здесь проявлялось слабее.
