Мы сказали, что он сам должен тащить свое неправедно нажитое богатство, и зашагали прочь, оставив площадь за спиной. Хоть мы и отказались быть вьючными животными, Кортленд пребывал в восторге и без конца говорил о своем везении, о том, как осторожно будет он выбрасывать ложки на рынок, чтобы не переполнить его, и о том, что потребуется месяц для сверки выгравированных кодов с регистром – свободны они или нет.
– Не хочу, чтобы префекты задавали мне вопросы, – сказал он, – пусть даже мамочка одна из них.
Кортленд без конца молол языком по пути. Одурманенный жаждой наживы, он вовсе не заметил под своими ногами мертвых перезагрузочников.
По перпетулиту мы зашагали значительно быстрее, но потом достигли места, где он растрескивался. Путь опять стали преграждать непроходимые заросли рододендронов и травянистые кочки. Поклажа сильно мешала Кортленду; вскоре он вспотел и начал пыхтеть, как паровоз. У развилки дорог он немедленно потребовал сделать привал.
– Я собираюсь оставить это здесь, – сообщил он, освобождаясь от всех ложек, кроме тех, что нес в рюкзаках. – Мы можем сказать Смородини, что нам надо вернуться сюда.
– Мы не вернемся сюда, – спокойно сказала Джейн. – Здесь нет ничего ни для кого.
Кортленд рассмеялся:
– Ложек тут столько, что можно разбить цветной сад, не вспоминая о мусоре для переработки. Восточный Кармин станет центром основанного мной ложечного бизнеса. Вы тоже устали – или только я?
Он тяжело присел на покрытую мхом бетонную плиту.
– Никто не должен приходить сюда, – объявила Джейн, садясь на упавшее дерево. – После того как провода заржавели, а зенитные башни перестали использоваться, у перпетулита искусственно вызвали омертвение, чтобы задержать нежеланных гостей. Никто не должен возвращаться из Верхнего Шафрана. Никто никогда не возвращался из него.
– До сегодняшнего дня, – поправил ее Кортленд.
– Да. До сегодняшнего дня. Скажи, Кортленд, когда ты якобы проводил перепись стульев, вчера, в Серой зоне, ты искал что-то конкретное?
– Например?
– Например, неучтенных сверхкомплектных жителей.
Удивление Кортленда было вполне искренним.
– А что, в Восточном Кармине они есть?
– Шестнадцать человек, – с готовностью уточнила Джейн, – и пятеро из них слепы.
– С-слово? – спросил он недоверчиво. – Лишенные зрения? С-слово?
– Госпожа Оливо ослепла двадцать два года назад, – сказала Джейн, глядя на меня. – Страх перед ночью становится бессмысленным.
– Как можно выжить, заболев плесенью разновидности С? – резонно поинтересовался Кортленд. – Я имею в виду, когда зрение слабеет, человека поражает гниль. Это избавляет его от ужаса постоянной темноты.
– Это не ужас, – возразила Джейн, – совсем нет. Кое-кто сделал из ночи барьер, препятствующий передвижениям. Слепые люди, не боящиеся темноты, разрушат эти планы.
– Ночь как барьер? – изумился Кортленд. – Но зачем?
Я посмотрел на Джейн. Мне тоже хотелось знать.
– Перед Явлением существовали тюрьмы – места, где лишенных баллов удерживали против их воли.
– Как это дико и бесчеловечно, – вырвалось у меня.
– Но тюрьмы по-прежнему есть, – продолжила Джейн, – только стены в них сделаны из страха, табу и неизвестности.
– Но почему незрячие не заболевают плесенью? – спросил я. – Не понимаю.
– Они не подхватывают разновидность С по той простой причине, что на чердаках им удобно и безопасно, – ответила Джейн. – На самом деле ни один сверхкомплектник ни разу не заболел плесенью. И это важный факт. Как ты думаешь?
Все. Я наслушался с избытком. Я хотел, чтобы все это остановилось, как остановились мертвые в конце своего пути, ссаженные с ночного поезда. И пусть Главная контора спокойно скармливает беспричинно бунтующих плотоядным деревьям и остаткам древних технологий. С меня было достаточно всего, что случилось за день, за неделю, – достаточно на всю жизнь. Достаточно.
– Нам надо двигаться, – сказал я более повелительным тоном. – Если мы не окажемся в Мрачном Углу за минуту до захода солнца, придется дрожать всю ночь от страха в клетке Фарадея. Кортленд, Джейн, пойдемте.
Джейн не двинулась с места. Кортленд тоже.
– Как-то мне не по себе, – пожаловался он, – и локтей я не чувствую.
Я чувствовал свои локти и не замечал ничего необычного. Посмотрев на ногти Кортленда, я обнаружил, что они выросли на полдюйма. Это могло означать лишь одно.
– Гниль, – спокойно сказал он. В голосе его звучал не ужас, а грусть вкупе с чувством неизбежного. – И никакой проклятой Зеленой комнаты поблизости. Что за гнилая удача. Если уж суждено подохнуть, хочется, по крайней мере, «словить лягушку».
– Нет, нет, нет, – повторял я, обхватив голову руками.
Еще и плесень… только не это!
К моим глазам сами собой подступили слезы, из груди вырвалось рыдание: все вокруг рушилось. Ятевео и перпетулит не убивали никого в Верхнем Шафране – они лишь убирали останки.
