На этом СМОГ, в последний раз заявив о себе на Маяковке 14 апреля 1966 года, собственно говоря, прекратил свое существование. И необыкновенный «Лёнечка», «очаровательный отрок, именно отрок, а не юноша, ибо его синеглазость была рублевско-сказочной, которая если и сохранилась где, так это в далеких северных деревнях» (П. Вегин)[899], как-то стремительно состарился. Много пил, в быту, — свидетельствуют современники, — был непокладист и неряшлив, прожиточный минимум себе обеспечивал продажей самодельных книжечек и случайной работой то пожарного, то фотолаборанта, то дворника.
И писал стихи, конечно. Вернее, даже не писал, отделывая каждое стихотворение, а импровизировал, и, — говорит Н. Шмелькова, — «тому, кто знал его, невозможно было представить, чтобы он томился над какой-либо строкой, рифмой. Стихи вырывались из него потоком»[900].
К стихам Г. многие и относились не столько как к факту поэзии, сколько как к подтверждению незаурядности личности их автора. Вот и И. Дудинский в послесловии к обширному самиздатскому сборнику 1983 года заметил, что успех Г. «определялся все-таки прежде всего его личными свойствами, нежели качеством и масштабностью его поэтических достижений»[901]. И Э. Лимонов констатировал, что «трагическая судьба смогиста № 1 Лёни Губанова перевешивает его творчество»[902].
Умер Г. в одиночестве, и его тело после очередной, надо думать, попойки было обнаружено в квартире далеко не сразу. Грустно. Но легенда о «русском Рембо» живет до сих пор — и книги его выходят, и книги о нем тоже.
Соч.: Ангел в снегу. М.: ИМА-Пресс, 1994; «Я сослан к Музе на галеры…» М.: Время, 2003; Серый конь. М.: Эксмо, 2006; И пригласил слова на пир: Стихотворения и поэмы. СПб.: Вита Нова, 2012; «Меня ищут как редкий цветок…»: Сб. произведений с пер. на итал., франц., серб. и хорват. языки. М.: Пробел–2000, 2018.
Лит.:
Словно предвидя, что будущее рано или поздно выведет его к точным наукам, Д. (еще, конечно, Плотке) поступил не на филфак, а на химфак (1933–1936) МГУ, откуда перевелся на физический факультет (1936–1941), но ни одного из них, впрочем, не закончил, как не успел вовремя закончить и Литературный институт, студентом которого он стал в 1938-м. Тогда же дебютировал на страницах «Знамени» (1938. № 11) пространным (и, разумеется, восторженным) откликом на печатавшиеся в «Правде» главы «Краткого курса истории ВКП(б)», тут-то и приняв навсегда литературный псевдоним, ставший вскоре его новой паспортной фамилией.
Сотрудничал с «Литературной газетой», журналами «Знамя», «Красная новь», «Новый мир», где писал преимущественно о стихах, и даже в годы войны, большую часть которой капитан Д. прослужил в армейской газете «Боевой путь», переписывался с Б. Пастернаком, отсылал в московские редакции статьи, например, о «Василии Теркине», других заметных новинках. Был по рекомендациям П. Антокольского и С. Щипачева, поддержанным А. Фадеевым, принят в Союз писателей (1942), стал кандидатом в члены партии (1944), а после демобилизации (1946) получил в Союзе писателей хотя и скромную, но уже штатную должность заместителя председателя комиссии по теории литературы и критике.
И все бы ладно, не подвергни он, среди многих прочих, сокрушительному осмеянию стихотворцев-фронтовиков А. Софронова и Н. Грибачева, в ту пору еще малоизвестных или, во всяком случае, несановных. Кто же, в самом деле, знал, что вскорости они оба отхватят по Сталинской премии 1-й степени и, заняв ключевые посты в Союзе писателей, захотят сквитаться с обидчиком по полной?
Выждав свой час, они и сквитались. Так что, едва был объявлен крестовый поход против критиков-космополитов, как А. Софронов с партийной трибуны заявил, что Д. будто бы «специализировался на избиении молодых советских поэтов» и «за один год он оклеветал шесть ценных поэтических произведений», а Н. Грибачев с той же трибуны и вовсе оповестил власть, что «во главе критиков-формалистов — буржуазных эстетов стал Д. Данин, унаследовавший гнусные методы космополитов, в свое время травивших Маяковского и возвеличивавших Б. Пастернака и А. Ахматову»[903].
