Так и поступили: 14 февраля сотрудниками КГБ экземпляры машинописи и все черновые материалы к роману были изъяты и в квартире Г., и у его друга, его машинистки, и из редакционных сейфов как «Знамени», так и «Нового мира», а за самим писателем установлена постоянная слежка. Г., конечно, пытается искать правды: 23 февраля пишет письмо Н. Хрущеву, 1 марта встречается с Д. Поликарповым на Старой площади, заявляя, что «он не отрекается от того, что написал, что это было бы нечестно, неискренне после того, как к нему применили репрессии»[888]. И конечно, — как 7 марта 1962 года сообщил в ЦК заместитель председателя КГБ П. Ивашутин, — «по агентурным данным и материалам прослушки Гроссман в кругу своих родственников и близких знакомых продолжает клеветать на социалистический строй, политику Коммунистической партии и Советского правительства»[889].
Терпение компетентных органов не безгранично, и 15 марта новый председатель КГБ В. Семичастный в письме на имя Н. Хрущева предлагает «привлечь Гроссмана И. С.[890] к уголовной ответственности». Однако верховная власть снисходительнее своих сатрапов, и Г. в мае 1962 года дают выпустить сборник повестей и рассказов «Старый учитель», а в июне напечатать в «Новом мире» рассказ «Дорога». Более того: специально рассмотрев этот вопрос, Президиум ЦК еще 22 марта поручает М. Суслову встретиться со строптивым писателем[891].
Не сразу, конечно, но 23 июля встреча все-таки состоялась, и, вернувшись домой, Г. записал то, что он услышал:
Ваш роман опубликован быть не может. <…> Ваш роман враждебен советскому народу, его публикация принесет вред не только советскому народу и государству, но и всем, кто борется за коммунизм за пределами Советского Союза, всем прогрессивным трудящимся и в капиталистических странах, всем, кто борется за мир. <…> Не следует преуменьшать и недооценивать тот вред, который принесла бы ее [книги] публикация. Зачем же нам к атомным бомбам, которые готовят против нас наши враги, добавлять и вашу книгу? Ее публикация поможет нашим врагам. <…> Желаю вам всего хорошего[892].
Вот, собственно, и все. Г. успевает еще создать новый вариант повести «Все течет» взамен реквизированного вместе с романом, но жить ему оставалось чуть более двух лет, и его похороны, — рассказывает Л. Левицкий, —
были постыдными. Хоронили воровато, поспешно, стараясь поскорее разделаться с процедурой, которая может перерасти в политический скандал. Гроб поставили в маленьком конференц-зале Союза писателей, а не в Доме литераторов. Не было даже оркестра. И народу было не густо. Правда, в основном это были приличные люди, но было их слишком мало. Выступления были осторожные. Достойную речь произнес только Эренбург, сказавший, что Гроссман не только трудно умирал, но и трудно жил. Все, кто стояли у гроба, понимали, о чем речь[893].
Не было, —
— Так хоронят самоубийц.
Да он и был самоубийца, писал, что хотел и как хотел, и не желал входить в мутную общую струю[894].
Что до будущего, то чудом сохранившийся у С. Липкина экземпляр рукописи был переснят на фотопленку и при помощи А. Сахарова и В. Войновича все-таки вывезен за границу, где роман и вышел в 1980 году, пройдя сначала малозамеченным, но затем набрав статус одного из вершинных явлений русской прозы второй половины XX века.
А 26 июля 2013 года по Первому каналу показали сюжет о том, что представители ФСБ передали Министерству культуры конфискованные рукописи Г., в общей сложности около 10 000 листов.
