И дождались: 2 апреля 1960 года в «Литературной газете» появилась одна из начальных глав романа «Жизнь и судьба» с указанием, что он будет печататься в журнале «Знамя», а 23 мая того же года с маститым автором был подписан договор на публикацию романа, никем еще в редакции «Знамени» не прочитанного, но уже оплаченного щедрым авансом в 165 870 рублей.
Развернулась, как сейчас бы сказали, пиар-кампания: фрагменты книги печатаются в газетах «Литература и жизнь» (10 июня и 26 августа), «Красная звезда» (15 июля), «Вечерняя Москва» (14 сентября), и — еще до отправки тысячестраничной рукописи в «Знамя» — Г. с просьбою «просто почитать» показывает ее А. Твардовскому[879]. Тот, — см. дневниковую запись от 6 октября, — потрясен:
Вещь так значительна, что выходит далеко и решительно за рамки литературы, и эта ее «нелитературность», может быть, самое главное ее литературное достоинство. <…> В сравнении с ней «Живаго» и «Хлеб единый» — детские штучки[880].
А еще через день, 8 октября, Г. сдал «Жизнь и судьбу» в «Знамя». Ее стали читать, и первый известный нам отзыв принадлежит отнюдь не журнальным редакторам, а заведующему Отделом культуры ЦК Д. Поликарпову, к которому рукопись, видимо, отправили затем, чтобы — по обычаям того времени — «посоветоваться». И Д. Поликарпов, — как скажет К. Чуковский, — «разъярился»[881]. Это сочинение, — 9 декабря докладывает он М. Суслову, —
представляет собой сборник злобных измышлений о нашей действительности, грязной клеветы на советский общественный и государственный строй. В интересах дела представляется необходимым, чтобы редколлегия журнала «Знамя», не ограничиваясь отклонением рукописи, провела с Гроссманом острый политический разговор. Необходимо также, чтобы в этом разговоре приняли участие руководители писательских организаций тт. Соболев, Марков, Щипачев. Важно, чтобы сами писатели дали понять Гроссману, что любые попытки распространения рукописи встретят непримиримое отношение к этому литературной общественности и самое суровое осуждение[882].
Алгоритм тем самым задан: не допустить, чтобы роман увидел еще кто-то, кроме специально уполномоченных лиц. И специально уполномоченные писатели рады стараться: 19 декабря, при отсутствовавшем по болезни Г., проходит расширенное заседании редколлегии «Знамени», где все — и Б. Галанов, и А. Кривицкий, и В. Катинов, и Г. Марков, и С. Щипачев, и другие товарищи — единодушны: «роман, — как по телефону В. Кожевников тут же сообщил Г., — отклоняется как произведение идейно порочное», и автору «настоятельно» рекомендуется «изъять из обращения экземпляры рукописи своего романа и принять меры, чтобы роман не попал во вражеские руки»[883].
Вроде бы все складывается. Но, — как 11 января 1961 года докладывает председатель КГБ А. Шелепин, — по агентурным данным «установлено, что Гроссман, несмотря на предупреждения, намерен дать роман для чтения своим близким знакомым»[884]. Вот как теперь поступить, учитывая, что, — по словам А. Кривицкого, — «„Доктор Живаго“ — просто вонючая фитюлька рядом с тем вредоносным действием, которое произвел бы роман В. Гроссмана»[885], и понимая, что, — это мы цитируем уже докладную записку Г. Маркова, «если „Жизнь и судьба“ к несчастью станет добычей зарубежных реакционных кругов, то они немедленно поднимут ее на щит в борьбе против нашей Родины»?[886]
Спасительный совет, — по его собственным воспоминаниям, — подал И. Черноуцан, самый либеральный из работников ЦК, и А. Шелепин за этот совет схватился: произвести, — сказано им все в той же записке от 11 января 1961 года, —
обыск в квартире Гроссмана и все экземпляры и черновые материалы романа «Жизнь и судьба» у него изъять и взять на хранение в архив КГБ. При этом предупредить Гроссмана, что если он разгласит факт изъятия рукописи органами КГБ, то будет привлечен к уголовной ответственности[887].
