этот способ существования в тоскливой атмосфере семидесятых-восьмидесятых был не капитуляцией, а утверждением права частного человека распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению. Он, если можно так выразиться, «инкапсулировался», но капсула эта нисколько не напоминала ракушку моллюска или скит отшельника — она была полна чтением, переводами мировой поэзии, общением с избранными друзьями, тем интеллектуальным содержанием, которое мало зависит от предлагаемых жизнью обстоятельств. Это был оазис плодотворного тепла и взаимной поддержки.
Так и есть, наверное. Особенно если учесть надпись, которую сделал Ф. Искандер на своей книжке, подаренной Д.:
И совсем напоследок. Рассказывая о своем друге и друге своих друзей, Г. Медведева напомнила, что еще 2 июня 1960 года, то есть задолго до всего,
на полуподпольных похоронах Пастернака Синявский и Даниэль выносили из переделкинского дома поэта крышку его гроба[921]. Фотография эта широко известна: преемники в непокорности, пошедшие дальше в неподчинении установкам официального режима. Эстафета, видимо, не была случайной, воспринятой именно из пастернаковских рук[922].
Соч.: Говорит Москва. М.: Моск. рабочий, 1991; «Я всё сбиваюсь на литературу…»: Письма из заключения. Стихи. М.: Общество «Мемориал»; Звенья, 2000; Свободная охота. М.: ОГИ, 2009; Проза. Стихи. Переводы. М.: ОГИ, 2018.
Лит.: Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989;
Его книги в потоке времени не уцелели, но сохранился образ. Вроде даже комический:
маленький черный славный человек с трубкой, муж Веры Пановой (А. Гладков)[923].
Маленький, круглый, рыже-всклокоченный и крупно-морщинистый, со шкиперской трубкой в прокуренных зубах, пыхающий клубами дыма и непрерывно кашляющий… (Д. Бобышев)[924].
Нос картошкой, губчатый, да и все лицо как бы из вулканической пемзы. Длинные волосы, огромный рот, во рту — гигантская трубка, увесистая и постоянно чадящая ароматным трубочным табаком. Дыхание хриплое, астматическое. Движения порывистые, как бы сопротивляющиеся болезни сердца и легких. Речь рассыпчата, невнятна, как бы с природным акцентом, не с акцентом иностранца, а с оттенками пришельца откуда-нибудь с гор, пустыни, словом — из мира одиночества (Г. Горбовский)[925].
В общем, — как сказал хорошо знавший его С. Довлатов, — «вздорный и нелепый, добрый и заносчивый, умный и прекрасный человек. Может быть, последний российский чудак»[926].
