Ничего не стоит высмеять газеты тех дней, особенно провинциальные… Но лучше подивиться тому, как удавалось иногда донести, пробить правду действительности, заступаться за обиженных, рассказывать о безвестных достойных людях[940].
Одна только беда — Д. тянуло к литературе и в литературу, а своего журнала в Костроме не было, столичные же далече. Поэтому до первой публикации в «Новом мире» (1961. № 7)[941] критические обзоры и рецензии он размещал по преимуществу в «Северной правде», но и их заметили. Верный показатель — ему стали не только заказывать статьи в солидные издания, но со временем еще и «сватать» на престижную работу: то в саратовский журнал «Волга», то уже в московские «Журналист», «Литературное обозрение», даже в «Наш современник»…
Не срослось нигде. От лестных приглашений в Академию общественных наук (1968) или в «Правду» (1977) Д., положим, и сам отказался[942], а вот устройство на работу в международный журнал «Проблемы мира и социализма» (Прага) было в 1974 году остановлено уже на уровне визирования в ЦК: «Дедкова выпустить не можем, — сказали там шеф-редактору журнала К. Зародову. — Знаете ли вы его историю в МГУ?»[943]
Что ж, у органов — и партийных, и карательных — память долгая. И хотя на допросы, как в 1959 году, Д. уже не таскали, послеживать за ним послеживали. Несмотря на то, что он в 1963 году и в КПСС вступил, и чины со временем набрал: заместитель редактора газеты (1971–1976), член Союза писателей (1975), ответственный секретарь Костромской организации Союза журналистов (с 1976). И несмотря на то, что нелегальщины Д. всяко сторонился, с диссидентами не дружил, предпочитая как критик иметь дело с книгами, которые издаются здесь и сейчас — что называется, на грани проходимости.
И сам он стремился писать именно так — на грани проходимости, огорчаясь цензурными вымарками и всякий раз радуясь тому, что удалось свое заветное сказать и о Ф. Абрамове, и о В. Астафьеве, Г. Бакланове, В. Богомолове, В. Быкове, К. Воробьеве, С. Залыгине, Г. Троепольском…
«Староновомирский», как видно уже по этому перечню, состав, исключающий все, что не мечено тавром народолюбия, «морального консерватизма»[944] и, как говорили раньше, критического реализма. И «староновомирский» строй мысли — действительно народнический, ориентированный на ожидания и вкусы демократической читательской толщи, ставящий правду жизни выше всех эстетических критериев и исходящий из веры в то, что и социализм может приобрести человеческое лицо.
Удивительно ли, что, «человек 1956 года»[945], Д. с таким энтузиазмом воспринял начальные шаги перестройки? И удивительно ли, что в ее итогах он так быстро разочаровался, увидев в реформах по Ельцину и Гайдару не стремление облегчить участь рядовых сограждан, а всего лишь замену «зависимости от государства» на «зависимость от тех, кто владеет богатством»[946], и решив, что над народом, над людьми «совершается новое насилие, что у них отбирают лучшее из того, что было достигнуто, а худшее продолжает воспроизводиться в едва обновленных, а то и наглых формах»?[947]
С лета 1987 года, с личной санкции Горбачева[948] получив должность политического обозревателя журнала «Коммунист», Д. жил уже в Москве. И предложения (хотя скорее все же посулы) шли ему заманчивые: стать первым заместителем у С. Залыгина в «Новом мире», возглавить «Вопросы литературы» или «Дружбу народов», занять пост министра культуры в правительстве реформаторов. Однако либо опять же, как это случилось с «Новым миром», не срасталось, либо понималось им уже как жизнь после жизни: «политика, мне бы 30 лет назад в тебя кинуться»[949], а сейчас в душе одна только «опустошающая, всеохватывающая растерянность»[950], «в сегодняшнем мире я чувствую себя отвратительно…»[951], «мое неприятие происходящего никогда не было столь тотальным»[952].
И статьи, и, в особенности, дневниковые записи последних лет — глас вопиющего в пустыне, глас одиночки: былые друзья стали чужаками — и либералы, равнодушные, как он считал, к тому, чем живет простонародье, и деревенщики-народолюбцы, многие из которых соблазнились постыдными, по его убеждению, национализмом и ксенофобией. Так что, — определил Д. свою позицию, — «…не с теми я и не с другими…»[953] А еще в одной записи, уже после роспуска КПСС, добавил: «Наверное, я все-таки коммунист, и не в смысле принадлежности к политической партии, а по своим чувствам, по тому, что считаю справедливым и подлинно человеческим»[954].
