И. Бродский, возможно, и польстил Д, в одном из интервью назвав его «прозаиком не прочитанным», ибо «для ленинградцев его писательское дарование заслонялось гениальностью его личности»[927]. Но книги у Д. действительно были. Была и биография: рано начав печататься, он еще в 1933-м в числе 120 советских писателей вместе с Горьким участвовал в поездке на строящийся Беломорканал, издал антифашистский памфлет «Господин Гориллиус» (1941)[928], войну прошел на Ленинградском фронте, получил боевые награды, был ранен и, уже выздоравливая, в Молотове (ныне Пермь) познакомился с никому еще не известной В. Пановой, которая тогда же стала его женою.
После войны книги у Д. тоже выходили, так что в 1948 году он станет членом Союза писателей, тогда же руководителем ЛИТО «Голос юности» при Доме культуры профтехобразования, и возня с молодыми талантами неожиданно на без малого двадцать лет окажется главным делом его жизни.
Заседания студии проходили в ДК, но чаще, — вспоминает Г. Горбовский, — встречались «в шикарной многокомнатной квартире на Марсовом поле», где у мужа многократной сталинской лауреатки была своя
комната малюсенькая, узкая, о которых говорят — «скважина». Почти всю площадь кабинета занимает необъятная тахта под засаленным ковровым покрывалом. На этой тахте он, как футбольный мяч на поле, подвижен, увертлив. Имеет под рукой чайные принадлежности, а также графинчик, сладости, дешевую колбасу — это все угощения для кружковцев, для себя — капитанский табак. О ваших стихах говорит, откинув голову назад, вынув трубку изо рта и чуть ли не плача — то ли от восторга, то ли от разочарования, то ли от едкого табачного дыма[929].
И о чем только не заходила речь на этих посиделках с В. Соснорой, А. Кушнером, В. Марамзиным, И. Ефимовым, Д. Бобышевым, О. Охапкиным, К. Кузьминским, десятками других постоянных и случайных собеседников Д.! Предав, — по выражению Г. Горбовского, — «анафеме литературные рассуждения о любви, о патриотизме, о войне и мире <..>, словоблудие и пресловутую риторику», Д., — как подтверждает С. Довлатов, — «внушал, что литература — занятие подпольное, глубоко личное, требующее от художника особого психического склада», и «из всех наших литературных наставников Дар был единственным убежденным модернистом…»
Хотелось бы, разумеется, знать, как эти убеждения и этот образ жизни соотносились с позицией его сановной жены; ведь, — как вспомнил Д. в письме С. Довлатову из Иерусалима в Нью-Йорк, — «Галина Серебрякова, Леонид Соболев, Александр Дымшиц, Всеволод Кочетов, Николай Грибачев — все они бывали у нас в доме»[930]. Во всяком случае, — говорят современники о Пановой, — «оставаясь в тени, она не мешала ему защищать Зощенко, Пастернака, Бродского, Солженицына, а в начале 70-х — диссидентствующую ленинградскую молодежь»[931]. Рассказывают, например, что Д. будто бы специально приезжал в Переделкино, чтобы извиниться перед Б. Пастернаком за выступление своей жены на позорном судилище осенью 1958-го, и извинение будто бы было принято. И точно известно, что Д. был активным участником кампании в защиту И. Бродского, 19 мая 1967 года направил в адрес IV съезда писателей (делегатом его, кстати сказать, была В. Панова) открытое письмо с требованием «назвать своим подлинным именем такое явление, как бюрократический реализм, которое у нас стыдливо и лицемерно называется социалистическим реализмом», а 13 ноября 1969 года обнародовал свое заявление с протестом против исключения А. Солженицына из СП СССР.
Здесь же, хотя и без всякого желания, придется, видимо, упомянуть об укоренившихся в интернете слухах о том, что Д. в возрасте уже хорошо за сорок будто бы стал активным гомосексуалистом, своих пристрастий не скрывал и, — по свидетельству Г. Трифонова, последнего секретаря его жены, — «гомоэротизм Дара Панову совершенно не тревожил», хотя, даже «будучи очень больной, она, мучаясь приступами ревности, почти еженедельно переменяла в доме женскую прислугу, терзая сценами кухарок и медсестер»[932].
