Истинно Иван Калита, и других таких примеров в истории русской критики, вероятно, нет. Удивительно ли, что сразу после безвременной кончины М. в свет вышло сразу несколько сборников его избранных работ, В. Астафьев написал о нем документальный роман «Зрячий посох», и прах критика покоится ныне на престижном Ваганьковском кладбище — «между Суриковым, Есениным, Тимирязевым, Пукиревым, Архиповым»[1831].
Теперь-то он полузабыт, конечно, и во всезнающей Википедии нет даже статьи о нем. В Калязинской районной библиотеке имени М. все эти десятилетия открыта, говорят, постоянная экспозиция его книг — однако же давних, и вряд ли отыщется охотник их переиздать.
Вроде как бы и незачем.
Соч.: Идущим вослед. М.: Сов. писатель, 1969; Критик и писатель. М.: Сов. писатель, 1974; Литературно-критические работы: В 2 т. М.: Худож. лит., 1982;
Лит.:
М. — из писателей, почти ничего не написавших. Зато пытавшихся очень активно, иногда даже небезуспешно, руководить если не литературой, то литературной жизнью. Пусть и не на самых первых ролях, но все же.
Став членом РКП(б) в 17-летнем возрасте, в 18 лет он начал печататься и Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова в 1927 году окончил уже в роли секретаря РАППа и одного из ведущих идеологов пролетарской перековки русской словесности. Творческая энергия выплескивалась, прежде всего, в доклады, резолюции, приказы по армии искусств, во все то, что называлось межфракционной борьбой. Спустя срок, правда, пошли и книги с беспроигрышными названиями — «О художественном показе героев труда», «Показ героев труда — генеральная тема пролетарской литературы», «Пометки Горького на книгах начинающих писателей» (все три — 1932), «К прошлому нет возврата: О романе М. Шолохова „Поднятая целина“» (1934). Однако будущее М. определено было не ими и даже не его рьяным участием в проработке усомнившихся писателей (например, А. Платонова, которого М. назвал «хитрым, но мало талантливым представителем кулачества»), а кругом его не всегда, видимо, осмотрительного общения — с М. Горьким, с другими литературными и партийными вождями, за каждым из которых на рубеже 20–30-х компетентные органы следили уже на просвет.
Во всяком случае, в 1933 году М. из Москвы удалили — то ли в ссылку, то ли пока еще в командировку: руководить газетой «Поволжская правда» в Сталинграде и местным оргкомитетом по подготовке к созданию общесоюзной писательской организации, а журнал «Литературное Поволжье» перестраивать в свете все обостряющейся классовой борьбы, где, — писал М. в статье «Путь Михаила Шолохова», —
<…> нет человека вообще, а есть классовый человек. Поэтому во имя того настоящего высшего гуманизма, во имя той действительно высокой заботы о человеке, которую несет с собой социализм, — беспощадная борьба проявлениям жалости и гуманизма в классовой борьбе!
С полученными заданиями этот «ясный партиец», как назвал его Горький в письме от 23 сентября 1933 года, надо полагать, справился, был возвращен в Москву, принят в 1934 году в Союз советских писателей. Однако порочащие связи сыграли свою роль, так что по обвинению в причастности к троцкистско-зиновьевскому заговору 6 апреля 1936 года М. был все ж таки арестован и, более года отбыв под следствием, отправлен в норильские лагеря. Выйдя из разряда заключенных в 1943-м, еще на 12 лет был задержан в Норильске, работал там диспетчером на строительстве комбината, редактировал местную многотиражку, пока наконец после реабилитации в конце 1955-го не вернулся в Москву, где был восстановлен в партии[1832], в Союзе писателей и вновь стал заметной фигурой в литературной среде.
И опять же не благодаря статьям и книгам — их у М., кроме переизданной в 1957-м брошюры про горьковские пометки, по-прежнему не было, — а благодаря…
Ну, например, благодаря широко распространившейся, хотя и не подтвержденной, легенде о том, что, встретившись с А. Фадеевым, будто бы санкционировавшим его арест, М. то ли публично отказался протянуть ему руку, то ли дал пощечину, то ли плюнул ему прямо в лицо[1833].
