Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1978–1979; Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1985 (Библиотека поэта. Большая серия); Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1989; В этом зареве ветровом: Стихи. М.: Сов. писатель, 1990; На гребне лет… М.: У Никитских ворот, 2018.
Лит.: Воспоминания о Михаиле Луконине. М.: Сов. писатель, 1982;
По отцовской линии Л. из священнослужителей и сельских учителей, по материнской — из родовитого дворянства, и, оглядывая свою жизнь, Л. всегда помнил: «Крестным отцом моей бабушки с материнской стороны был Александр Второй», дедушка служил губернатором в Вологде, а
дальняя родственница моей матери, графиня Анастасия Васильевна Гендрикова, фрейлина последней русской императрицы Александры Федоровны, добровольно разделила участь царской семьи. Ее упоминает в своем дневнике Николай II («Настенька Гендрикова»)[1810].
Богобоязненной семье Л., родившегося в провинциально тихом Перемышле на Оке, бежать бы из безбожной Совдепии куда глаза глядят, но они остались, и в интервью «Независимой газете», данном месяца за три до смерти, Л. вспомнил стихотворение Волошина «На дне преисподней», заканчивающееся словами о России: «Умирать, так умирать с тобой / И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!».
Что же до большевиков, то их Л. с самого детства понимал как оккупантов и палачей, с которыми невозможно бороться, но нужно, сколько получится, держаться от них подальше. Вот и учиться после девятилетки с педагогическим уклоном он, хотя, — по собственному признанию, — «терпеть не мог говорить на каком-нибудь другом языке, кроме русского»[1811], поступил не на идеологизированные литфак или истфак, а в Институт новых языков (1930), где марксистским волапюком душили не слишком, зато преподаватели были первоклассными, и выученные еще в Перемышле чужие языки стали для пытливого юноши почти такими же родными, как речь матери и бабушки.
Взявшись на третьем курсе за пьесы Мериме, за статьи, рассказы и письма французских писателей, Л. уже попробовал свои силы в переводе, но со службы в издательстве «Academia» его вскоре сорвали: несколько месяцев ни за что ни про что в тюрьме и ссылка в Архангельск (1933–1937). И это Л., — говорит его сын Б. Любимов, — еще «повезло. <…> Думаю, пробудь он в архангельской ссылке еще хотя бы полгода, получил бы новый срок»[1812].
Жизнь, как бы то ни было, продолжилась, и Л., в своих мемуарах с живописнейшими подробностями описавший мир своего детства и юности, в рассказе про жизнь под коммунистами чрезвычайно скуп. Так что и знаем о ней мы немного: редактировал чужие переводы, переводил и сам по преимуществу «для заработка, — как рассказывает Б. Любимов, — какие-то чудовищные романы „левых“ латиноамериканских писателей»[1813], в 1942 году был принят в Союз писателей, пользовался благорасположением Б. Пастернака, Е. Булгаковой, Т. Щепкиной-Куперник, вообще старорусской московской интеллигенции, терял друзей, которые попадали в сталинскую мясорубку, жил, случалось, впроголодь, и крупные удачи пошли только за гранью 1940–1950-х годов.
Зато какие удачи: за мопассановским «Милым другом» последовал «Дон-Кихот» Сервантеса (1951), перевод которого намеревались выдвинуть на Сталинскую премию, но не успели. А дальше, дальше, дальше — «Мещанин во дворянстве» Ж.-Б. Мольера (1953), «Тартарен из Тараскона» А. Доде (1957), «Госпожа Бовари» Г. Флобера (1958), «Синяя птица» М. Метерлинка (1958), «Гаргантюа и Пантагрюэль» Ф. Рабле (1961), «Легенда об Уленшпигеле» (1961), «Хроника царствования Карла IX» П. Мериме (1963), «Декамерон» Дж. Боккаччо (1970), «Безумный день, или Женитьба Фигаро» и «Севильский цирюльник» П. Бомарше (1973), «Коварство и любовь» Ф. Шиллера, «Жан-Кристоф» Р. Роллана, шесть из семи романов цикла «В поисках утраченного времени» М. Пруста. Что ни книга, то литературный памятник, верный кандидат в 200-томную «Библиотеку всемирной литературы», одним из вдохновителей и редакторов которой по естественному праву стал Л.
