В случае О. эти письма — тоже род научной публицистики, очень часто «эпистолярные памфлеты»[2150]. Случалось, он лукавил, преувеличивая в переписке достоинства тех или иных литературных вельмож[2151], или под горячую руку раздавал своим оппонентам отнюдь не академические и не всегда заслуженные ими характеристики типа «гангстеры», «гешефтмахеры», «мародеры» и «болваны», хотя «быстро остывал и вскоре искренне раскаивался, что излишне погорячился»[2152]. Зато «борьбу (пусть безнадежную) за изгнание из науки и литературы хотя бы наиболее гнусных из подручных палачей Ежова, Берии, Заковского, Рюмина и др.»[2153] вел неукротимо, что и воплотилось с блеском в статье «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых», которую по его поручению Г. Струве за подписью NN напечатал сначала в «Социалистическом вестнике» (1963. № 5/6)[2154], а потом повторил в «Новом русском слове» (8 июля 1963 года) и — под названием «„Сталинисты“ среди советских писателей и ученых» — в парижской «Русской мысли» (3 августа 1963 года)[2155].
Компетентные органы за О., естественно, послеживали, подозревали даже, что это он скрывается под псевдонимом Абрама Терца[2156], поэтому воспользовались предлогом — 7 июня 1963 года при досмотре в поезде «Москва — Хельсинки» у американской славистки К. Б. Фойер была изъята записная книжка, где упоминалось имя О.[2157], — и на его квартире устроили обыск.
Следствие длилось до конца года, но гуманнейшие в мире следователи дело до суда не довели, передали его на предмет общественного порицания писателям. И те не сплоховали: 7 октября 1964 года О., как и в 1936-м, вновь исключили из Союза писателей[2158], через три недели отправили на пенсию и из ИМЛИ, а из редколлегий «Литературных памятников» и «Краткой литературной энциклопедии» вывели.
Он бодрился: «Как-нибудь проживу и без Союза, на правах Зощенко, Ахматовой, Пастернака. Не мне стыдно»[2159]. Дело было, однако же, плохо — ни привычной зарплаты, ни возможности печататься, по крайней мере под своим именем, и даже упоминание его фамилии в печати оказалось под запретом. Вот ведь и написанная А. Белинковым статья о нем была выброшена из 5-го тома КЛЭ (1967). Переезжать в Тарту по приглашению Ю. Лотмана он и ввиду возраста, и ввиду букета своих диагнозов не рискнул. Согласился лишь на три-четыре дня в месяц ездить для чтения лекций в Горьковский университет, но весной 1968 года по требованию УКГБ и обкома был уволен и оттуда.
О. будто вычеркнули из жизни, и силы его действительно иссякали, но наперекор этому он все равно продолжать работать — довел, например, до ума однотомник Добролюбова для «Литературных памятников» (1970). Что же до планов собрать под занавес книги о Пушкине, о декабристах и о Белинском, то они не успели осуществиться.
И о смерти выдающегося историка русской литературы известила в своем 16-м выпуске только неподцензурная «Хроника текущих событий».
Соч.: Из архива Гуверовского института: Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford slavic studies. Stanford, 1987. Vol. 1; Ю. Г. Оксман в Саратове: Письма 1947–1957 // Вопросы литературы. 1993. № 5;
Лит.:
