в России изобретена эта кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели, политические деятели. У нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берет на себя вину, раскаивается и знает в точности, что такое подвиг, совесть и т. п. Моя мечта — перестать быть интеллигентом[2171].
И еще раз, и снова: «Надоело быть интеллигентом, гамлетизм надоел»[2172].
Но жить, увы, выпало здесь и, мало того, от юности до старости под немилосердным советским гнетом. На первых порах и О. был вроде бы захвачен музыкой революции: в Одессе, где два года изучал юриспруденцию и бродил по литературным кружкам, в Харькове, где занялся журналистикой, и в Москве, переехав в которую в 1922 году, он под именами Касьян Агапов и Зубило печатался в легендарном «Гудке». Тогда «в нем, — говорит Н. Лейдерман, — буквально играло, веселилось моцартианское начало»[2173], и это начало до сих пор явственно ощущается в романе-сказке «Три толстяка» (1924).
В свет, впрочем, эта книга с иллюстрациями эмигранта М. Добужинского вышла уже только в 1928-м, пропустив перед собою роман «Зависть» (Красная новь. 1927. № 7–8), где аффектированная праздничность социалистического созидания омрачена болезненной враждой-жалостью к никчемным книжным романтикам, которым нет места среди тех, кто вышел строить и месть в сплошной лихорадке буден.
Наиболее проницательные критики это заметили, но в целом «Зависть» была оценена как несомненная удача советской литературы[2174]. Роман издали и переиздали, а О. в 1934 году дали выступить с трибуны I съезда писателей. Эту речь В. Каверин в своих воспоминаниях назвал «сбивчивой, путаной», но вот что там было сказано:
Я мог поехать на стройку, жить на заводе среди рабочих, описать их в очерке, даже в романе, но это не было моей темой, не было темой, которая шла от моей кровеносной системы, от моего дыхания. Я не был в этой теме настоящим художником. Я бы лгал, выдумывал; у меня не было бы того, что называется вдохновением. Мне трудно понять тип рабочего, тип героя-революционера. Я им не могу быть. Это выше моих сил, выше моего понимания. Поэтому я об этом не пишу.
Что это как не признание собственной чуждости всему, что творится в стране? Для меня, — заносит О. в дневник, — «литература окончилась в 1931 году. Я пристрастился к алкоголю»[2175], а в другой записи прибавляет: «Я никогда не был алкоголиком. Я пил не от любви к питью, к закусыванию, к кряканью, — а пил потому, что не знал, что делать в промежутках»[2176].
Жить, впрочем, все равно надо. По словам Эм. Казакевича, «Олеша был честен. Он был одним из тех наших писателей, который не написал ни единого слова фальши»[2177]. И это, к сожалению, неправда. За вычетом прекрасных рассказов в книге «Вишневая косточка» (1931) фальши у О. в 1930–1940-е годы было предостаточно: и в утрированных похвалах великому Сталину[2178], и в поспешно оптимистических очерках, и в умозрительных пьесах «Список благодеяний» (1931), «Строгий юноша» (1934), и, уж конечно, в написанном совместно с В. Мачеретом сценарии фильма «Ошибка инженера Кочина», где рассказывается, как доблестные органы НКВД разоблачают замаскировавшихся шпионов и вредителей.
Он и писал будто бы лишь для того, чтобы удостоверить свою лояльность и чтобы было на что с рюмкой коньяка посидеть в Клубе писателей или в «Национале». Как и за всеми, за ним, конечно, следили:
Олеша, —
Да и по вырванным под пытками показаниям арестованного В. Стенича
