Что ж, будем радоваться хотя бы этому. И еще тому, что книги Р. выходят по-прежнему — тиражом уже, правда, в 200–500 экземпляров. Но все-таки будем сожалеть, что среднестатистический, скажем так, читатель стихов при упоминании этого имени обычно понимающе кивает: «Решетов? Да-да, отличный, как я слышал, поэт. Надо бы почитать…».
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2004; Избранное: Стихотворения и поэмы. СПб.: Маматов, 2009; Стихи 1960–2002 гг. Челябинск: Изд. Марины Волковой, 2014.
Лит.: Друзья расскажут: Воспоминания о поэте Алексее Решетове. Пермь, 2007; Алексей Решетов: Материалы к биографии. Екатеринбург: Союз писателей, 2008;
Абсолютно счастливая — если судить только по событийной канве — литературная судьба.
В девять лет он (тогда еще под именем Роберта Петкевича, как в метрике) напечатал свое первое стихотворение — «С винтовкой мой папа уходит в поход…» (Омская правда, 8 июля 1941 года). В девятнадцать поступил в Литературный институт. В двадцать два, еще студентом, стал членом Союза писателей. В неполных двадцать три выпустил свою первую книгу «Флаги весны» в Петрозаводске и поэму «Моя любовь» (Октябрь. 1955. № 1), сделавшую его знаменитым, спустя еще год, и уже в Москве, сборник «Испытание», а затем… «Затем, — как отмечено в официальной биографии поэта, — поэтические сборники, стали выходить с регулярностью движения поездов, — их насчитывается более семидесяти»[2439].
И важно сказать, что репутацию Р. с первых же шагов приобрел замечательную. «Может, любимец всего института — слишком сильно сказано, но о Роберте все отзывались так: „Хороший парень“. Он действительно таким и был» (А. Гладилин)[2440]. «Роберт… он добрый» (В. Аксенов). «Вот что его отличало от всех нас: он был человек искренний, чистый, полный доброты. Это самое главное в нем было» (А. Вознесенский)[2441].
Так уже к середине 1950-х на личных отношениях сложилась плеяда молодых писателей, которых Ст. Рассадин назовет «шестидесятниками», Е. Евтушенко «шестидесантниками», а молва окрестит «детьми XX съезда». И это они, если вспомнить еще Б. Ахмадулину и Б. Окуджаву, станут своего рода эмблемой Оттепели, ее визитной карточкой, пропуском советской литературы как к зарубежной аудитории, так и к многосоттысячной отечественной, неожиданно вдруг влюбившейся в стихи.
Позднее они все, конечно, разойдутся, да и тогда воспринимались каждый наособицу: Евтушенко — самым протеистичным и исповедальным, Вознесенский — самым авангардным, Ахмадулина — самой стильной, Окуджава — самым элегичным и душевным, тогда как Р., вероятно, самым добропорядочным и вообще самым «правильным», если смотреть с точки зрения и власти, и, что тоже надо иметь в виду, тогдашнего общественного мнения. Причем ни лукавства, ни фиги в кармане[2442], ни стремления что-то такое в стихах «протащить» у него сроду не было. «Это, — продолжает Вознесенский, — пожалуй, единственный в литературе человек, который верил в то, что он пишет», то есть, — сошлемся уже на оценку А. Киреевой, жены поэта, — «на самом деле Роберт просто искренне верил в коммунизм»[2443].
И власть это ценила. Хотя и ему, конечно, вгорячах доставалось. Напечатает, скажем, в первом выпуске «Литературной Москвы» вполне невинное стихотворение «Утро», и партийный критик тут же с негодованием отметит, что
стихотворение это аллегорическое, но смысл этих аллегорий совершенно ясен. Если верить автору, то только сейчас наступает «рассвет», а вот до недавней поры в нашей жизни господствовала сплошная «ночь», воплощенная в облике страшного существа, подчинявшего людей своей безраздельной власти и заставлявшая их служить себе — одному себе, больше ничему и никому[2444].
Да и Хрущев на исторической встрече с интеллигенцией 7 марта 1963 года, явно не разобравшись, что громозвучное «Да, мальчики!», прочитанное с кремлевской трибуны, не более чем присяга поэта на верность родной партии, ударил по Р. со всего размаха. «Совершенно ни с того, ни с сего», — как вспоминает В. Аксенов, — ударил, но «на Роберта очень сильно это подействовало. Сильней, чем на других», и он стал, — по аксеновскому выражению, — «ассимилироваться». Пошла лирика, никого уже не раздражающая, пошли патетические поэмы «Реквием», посвященный памяти героев войны, «Письмо в XXX век», обращенное к жителям коммунистического будущего, «210 шагов» о пути почетного караула от Спасской башни до Мавзолея…
