Биография и по-другому, конечно, могла сложиться. Так, еще студентом четвертого курса Р. вместе с друзьями (а среди них Н. Горбаневская и В. Непомнящий) затеялся на свой страх и риск выпускать бесцензурную стенгазету «Литературный бюллетень» и, времечко было неясное, вполне мог бы вылететь из университета по «делу о неблагонадежности», но Бог миловал: «отделался, — как он вспоминает, — весьма и весьма легко. Ну, скажем, исключалась сама надежда на аспирантуру, каким бы я там именным стипендиатом ни был»[2420].
Возможность, как тогда шутили, «остепениться», то есть стать статусным филологом, ему тем самым перекрыли, а от лестного распределения после МГУ на службу литературным редактором в КГБ удалось отвертеться[2421]. И больше никаких соблазнительных предложений к Р. не поступало, да он и сам к карьерному росту отнюдь не стремился. В конце концов и штатная работа по молодости в разных редакциях дала ему только одно: круг друзей.
Да еще каких друзей! «Я, — листает Р. страницы своей памяти, — первым слушал первые песни Окуджавы. Просто мы вместе работали — в соседних кабинетах. С Наумом Коржавиным мы вместе слушали первые главы великолепной вещи Балтера „До свидания, мальчики!“». И еще:
Мне в журнал «Юность» принес свои первые рассказы поэт Фазиль Искандер, с которым я был уже дружен, — как показывал первую свою повесть другой тогдашний товарищ, Владимир Максимов. Одному из первых читал мне Владимир Войнович — наизусть, как стихи, — главы еще не законченного, только лишь сочинявшегося «Чонкина». Самым первым писал я о прозе Василия Аксенова и о поэзии Олега Чухонцева… Довольно?[2422]
В дальнейшем, конечно, жизнь многих из них разведет, но спервоначалу они шли вместе — молодые таланты и их критик, поэтому удивительно ли, что именно Р. статьей в «Юности» (1960. № 12) дал имя всему поколению — «шестидесятники»[2423].
Их лидером он, впрочем, не стал, как не стал уже позже и одним из присяжных идеологов «Нового мира», то есть печатался, там, конечно, и очень ярко, даже, — рассказывает, —
попал в знаменитое «Письмо одиннадцати»[2424] — авторы его оказали мне честь, назвав мое имя в ряду пяти чудовищных, «антисоветских» критиков, подрывающих основы социалистического строя… Но это, к сожалению, неправда, я не был человеком и «Нового мира»[2425].
И причина самая простая: необыкновенно в свои молодые годы компанейский, Р. никогда не ощущал своей принадлежности к какой-либо «литературной партии» и власти «групповой» дисциплины над собою не признавал. Предпочитал независимость, в том числе вкусовую, превыше всего ценил свободу в высказываниях, над эмблемами Оттепели вроде А. Вознесенского и Е. Евтушенко весело издевался, легко ссорился с кумирами публики, а многих и вовсе на дух не принимал — Ю. Казакова, например, «всегда считал писателем дутым»[2426], признался, что «Турбина как критика терпеть не мог»[2427], а Ю. Трифонова, даже уже после выхода «Дома над набережной», хлестко припечатал: «Это рак, гениально исчисливший все выгоды безрыбья»[2428].
Но это все в письмах, в разговорах с друзьями, в позднейших воспоминаниях. Тогда как критик должен высказываться публично, вынужденно приноравливаясь к требованиям цензуры и казенного этикета, а здесь Р. стреножили соображения уже не столько эстетики, сколько этики. Я, — объясняет он, — мог бы ругать «тех, кого можно ругать, мне не нравящихся, но талантливых людей, а официозное барахло я тронуть не могу», то есть не могу
позволить себе написать о том, что не то, что Софронов — дерьмо собачье, графоман и ничтожество, или Сергей Владимирович Михалков, исхалтурившийся в прошлом талант, но какого-нибудь ничтожного Фирсова тронуть было нельзя. Цензура не позволяла[2429].
Вот так по Р. и получалось, что из оперативной критики с ее ограничениями надо уходить. Куда?
