Лит.:
Это имя известно далеко не каждому историку литературы. Что вполне понятно: книги Р., да их и было немного, никогда не становились поводом к оживленным литературно-критическим баталиям. Тем не менее свой след в хронике Оттепели и он оставил.
Вот преамбула: родившись в Туле в еврейской семье, Р. до войны работал в газете «Вечерняя Москва» и 1 июня 1941 года был отправлен редакцией в длительную командировку по Прибалтике для рассказов о том, как живется в республиках, менее чем за год до этого вошедших в состав СССР.
22 июня он был в Таллине. И началась страда военного журналиста — с удостоверением все той же «Вечерки», затем газеты «Красный флот» Р. принял участие в обороне полуострова Ханко, в боях на Тамани, Балтике, Севере, под Будапештом, был тяжело контужен, награжден двумя орденами Отечественной войны и демобилизовался в майорском звании.
С тем чтобы, вернувшись в Москву, выпустить роман «Гангутцы» о героях-краснофлотцах (1952) и активно включиться в литературную жизнь столицы. Был, видимо, на хорошем счету и у начальства, и у коллег, избравших его заместителем секретаря писательской партийной организации. Должность, конечно, не бог весть какая, но все же достаточная, чтобы, загоревшись идеей кооперативного книгоиздания, стать «толкачом» этой идеи в чиновных кабинетах. «Пробить» удалось, правда, только решение об издании сборника «Литературная Москва» (20 октября 1955 года), но, — напоминает В. Каверин, —
разумеется, оно не было бы принято, если бы в предварительных переговорах А. Бека и В. Рудного с Отделом культуры ЦК не удалось (с большим трудом) убедить Д. Поликарпова в том, что будущая «ЛМ» ничем не будет угрожать существованию советского искусства. Там же происходило и обсуждение кандидатур членов редколлегии[2456].
Успело под предводительством Э. Казакевича выйти два выпуска сборника, готовился третий, где среди прочего предполагалась и публикация повести Р., как вдруг… Напуганная венгерскими событиями осени 1956 года, которые, напомним, начались с дискуссий в писательском «кружке Петефи», власть и у нас тотчас же обнаружила свой источник контрреволюционной заразы — альманах «Литературная Москва» и роман В. Дудинцева «Не хлебом единым».
Пошли статьи в газетах, одна другой зубодробительнее, пошли растянувшиеся на год многодневные писательские собрания и пленумы, на которых от членов редколлегии «ЛМ» требовали, собственно, одного: раскаяния. А они месяц за месяцем сопротивлялись, и коммунист Р. сопротивлялся едва ли не дольше других.
Здесь важно понимать, что антисоветчиком да, похоже, и фрондером он не был и задания партии обычно выполнял как должно. И. Емельянова, например, вспоминает, что именно Р. явился в ноябре 1956-го к Б. Пастернаку с тем, чтобы уговорить его поставить свою фамилию под обращением советских писателей к писателям Европы, протестовавшим против вторжения в Венгрию[2457]. Однако у Р. были свои понятия о чести — писательской и офицерской, так что признавать несуществующие ошибки и обличать своих товарищей он отказывался, предпочитая «упорствовать в молчании» — даже тогда, когда на него грозно цыкнули: мол, «наступило время прямого и резкого большевистского разговора»[2458] уже и с молчальниками.
Вполне понятно, — записывает в дневник Л. Левицкий, — что Р. был «настолько ненавидим конъюнктурщиками старого закала, что Софронов в одной из пьес <„Человек в отставке“, 1957 год> вывел его под фамилией Медный» в качестве «отрицательного героя, мерзавца из мерзавцев», исключенного из партии «за политические ошибки, за ревизионистское выступление на активе»[2459].
