Чтобы другим неповадно было. И чтобы эти самые другие отныне и всегда ставили правильные спектакли, снимали правильные фильмы и книги писали только правильные. То есть соответствующие тому, что Х. называл «линией партии» и что на самом деле служило его собственным прихотливо менявшимся политическим интересам, да и его самоуправному художественному вкусу тоже. Так, поэма А. Твардовского «Теркин на том свете» была расценена Х. как клеветническая в 1954 году и как удивительно своевременная, «нужная» напечатана по его приказу в 1963-м. И так — еще один пример — Х. в октябре 1962 года буквально продавил сквозь Президиум ЦК решение печатать рассказ «Один день Ивана Денисовича»[3062], а спустя всего несколько месяцев, в апреле 1963-го отозвался о его авторе, мягко говоря, пренебрежительно:
Вот Солженицын написал одну дрянную книгу, одну хорошую, теперь, наверное, бросил школу. <…> Ну, куда это годится? И не известно, напишет ли он третью. Вот вам Литфонд. Уже к кормушке, писатель. А он не писатель, а едок, а кормушка — Союз писателей[3063].
Конечно, эти обидно несправедливые слова прозвучали не в публичном пространстве, а на закрытом заседании высшего партийного руководства, но аппарат, — воспользуемся солженицынским же словцом, — «чутконос», так что и в печати стали появляться робкие пока еще выпады против А. Солженицына, и от Ленинской премии его отвели, и новым публикациям чинить препятствия стали.
Что делать? При деспотии по-другому не бывает. И подход к литературе, к искусству, к творчеству может быть только таким — инструментальным, оглядчивым на то, что подумают о том или ином произведении «реакционные силы за рубежом»[3064], и делающим ставку не на таланты, а на «писателей, занимающих правильную позицию в литературе, пишущих о положительном в жизни»[3065].
Однако до октября 1964 года пройдет еще совсем не много времени, и, — процитируем А. Твардовского, —
человеку, который был занят, м. б., больше, чем сам Сталин (тот был так далеко и высоко, как царь и бог, заведомо недоступен, а этот всегда на виду, в мнимой близости к жизни и народу), которого все эти десять лет ждала день и ночь, каждый час суток неубывающая гора дел, вопросов, запросов, неотложностей, который носился по стране и по всему свету, непрерывно выступая, обедая, завтракая, беседуя, принимая неисчислимое количество людей (часто без нужды), присутствуя, встречая и провожая, улетая и прилетая, уносясь несколько раз в году «на отдых», перенасыщенный теми же делами, приемами, переговорами, перепиской и т. п., и т. д., — этому человеку вдруг стало решительно нечего делать, некуда спешить, нечего ждать. Ничего, кроме обрушивающейся на него при столь внезапном торможении, подкатывающей под самое сердце старости, немощи, бессилия, забвения, м. б., еще при жизни[3066].
«Доктора Живаго» он так и не прочитал. И эстетические вкусы его вряд ли переменились. Однако и в воспоминаниях, надиктованных перед смертью, и при встречах с немногими навещавшими его собеседниками виноватился, что незаслуженно грубо обидел М. Алигер, Е. Евтушенко, А. Вознесенского, других писателей, пострадавших от его крутого нрава. Так что, может быть, и права его дочь Рада, сказавшая, — как вспоминает В. Лакшин, — что «папа ровно ничего не понимал, пока был у власти, а сейчас стал понимать всё»[3067].
Соч.: Высокое призвание литературы и искусства. М.: Правда, 1963.
Лит.:
