Роль главноначальствующего в советской филологии пришлась Х, что называется, впору: он, как и в 1930–1940-е, по-прежнему «политических колебаний и уклонов от генеральной линии партии не имел»[3049], в излишней самостоятельности замечен не был, хотя и борозды, сколько возможно, не портил. «Тусклый чинуша», конечно, — как отозвался о нем К. Чуковский[3050], — но все ж таки не из худших. Тем более что, прирожденный дипломат, Х. умел и со статусными учеными ладить, и с властями говорить на их языке. Например, — по его собственным воспоминаниям, — перед докладом министра обороны Р. Малиновского на Президиуме ЦК просветил маршала относительно возможностей применения семиотики в военном деле и тем самым будто бы спас ее от печальной участи генетики или какой другой буржуазной науки[3051]. Или вот еще: настоял на том, чтобы 30-томное собрание сочинений Достоевского (1972–1990) вышло без купюр.
Теми, кто был в курсе интриг в академическом поднебесье, эта дипломатическая искусность Х. ценилась, как ценилась и его природная незлобивость. Поэтому, должно быть, Д. Лихачев отзывался о Х. вполне приязненно, а неукротимый обычно Ю. Оксман еще в 1963 году поддержал выдвижение книги «Лев Толстой как художник» на соискание Ленинской премии. Что же до подавляющего большинства тогдашних молодых историков и теоретиков литературы, то они запомнили совсем другое: что, — говорит О. Проскурин, —
без подобострастных ссылок на труды М. Б. Храпченко не обходилась в те годы ни одна идейно выдержанная литературоведческая работа: ссылки на него были так же бесчисленны, бессмысленны и обязательны, как упоминание трудов тов. Деррида в сочинениях американских университетских карьеристов 80-х — 90-х[3052].
Трудно сказать, насколько высоко оценивал Х. свой исследовательский потенциал и каким вкладом в науку считал изобретенный им историко-функциональный метод. Важнее, что его увесистые труды издавались и переиздавались едва не ежегодно, были переведены на языки всех стран социалистического содружества[3053], а сам он возглавлял Международную ассоциацию преподавателей русского языка и литературы (1970–1986), входил во все мыслимые и немыслимые редколлегии, редсоветы, оказываясь по должности специалистом и по русской классике, и по зарубежной, и по наследию А. Луначарского, С. Есенина, И. Сельвинского — да кого угодно.
Удивительно ли, что ордена, медали, почетные звания, Ленинская (1974) и Государственная (1980) премии сыпались на Х. как из рога изобилия и что он единственный из всех литературоведов стал Героем Социалистического Труда (1984). Даже и похоронен был со всеми почестями, подобающими государственному деятелю, на Новодевичьем кладбище.
А вопрос, обращается ли кто-нибудь сейчас к его трудам, наверное, лучше оставить открытым. Может быть, здесь и в самом деле не надо слов?
Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1980–1982[3054]; Горизонты художественного образа. М.: Худож. лит., 1982, 1986; Познание литературы и искусства: теория пути современного развития. М.: Наука, 1987; Николай Гоголь: литературный путь, величие писателя. М.: Современник, 1984; То же. М.: Наука, 1993.
Лит.: Михаил Борисович Храпченко. М.: Наука, 1983; Литература. Язык. Культура: К 80-летию со дня рождения академика М. Б. Храпченко. М.: Наука, 1986;
В отличие от Сталина, который много читал и при случае любил щегольнуть знанием писательских имен и текстов, Х. не читал почти ничего. «Некогда, — как он рассказывает, — было читать художественную литературу. Помню, как-то Молотов спросил меня: „Товарищ Хрущев, вам удается читать?“ Я ответил: „Товарищ Молотов, очень мало“. „У меня тоже так получается. Всё засасывают неотложные дела…“»[3055]. И еще цитата, уже из речи на III съезде писателей в 1959 году:
