Но главными в его жизни и его наследии стали не эти ученые труды, а докладные записки, которые Ч. более 30 лет (с перерывом на заведование кафедрой критики в АОН в 1964–1966 годах) готовил для начальства сначала как инструктор, затем как заведующий сектором художественной литературы, консультант и заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС (1951–1982). Именно по ним — или в том числе и по ним — принимались решения относительно «недопущения в печать» пастернаковского «Доктора Живаго», ареста романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба»[3076], публикации солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича» или цензуры, которой подвергались мемуары И. Эренбурга, другие крамольные выступления «Нового мира».
Но вот поди ж ты — несмотря на грозную риторику этих бумаг и несмотря, главное, на тяжкие их последствия для культуры, репутация у Ч. в глазах либеральной интеллигенции была в общем-то совсем не плохая. И если в воспоминаниях буниноведа А. Бабореко он предстает как человек «грубо-мужиковатый, неинтеллигентный», «невежда и хам, что <…> и отца родного не пожалеет ради того, чтобы не подвергнуть риску, не поколебать свое место партаппаратчика»[3077], то Л. Чуковская в дни, когда над «тунеядцем» И. Бродским сгустились тучи, первым делом бросилась за помощью именно к Ч. — «человек интеллигентный, доброжелательный, и склонен опекать литераторов»[3078].
Ч. не помог и от Бродского отступился. Но ведь пытался же помочь, и эти попытки шли ему, безусловно, в актив. Как в актив шло и то, что именно Ч. дважды — после XX и после XXII съездов партии — готовил проект отмены постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». И тут ничего не получилось —
против, —
И против, что еще важнее, был Суслов, по своему обычаю предложивший, — рассказывает сам Ч., — «повременить» и лишь только «не ссылаться» на пресловутое постановление.
Кое-что, и, надо полагать, не так уж редко, Ч. все-таки удавалось, — например, — как вспоминает В. Богомолов, — пробить сквозь цензуру публикацию романа «В августе сорок четвертого» («Момент истины»). И поэтому, — примем во внимание свидетельство Д. Гранина, — намучившись в сражениях с правящими держимордами,
шли, ехали прежде всего к нему — от Шолохова и Фадеева, от Симонова и Твардовского до нас, молодых тогда Тендрякова, Сергея Орлова… Не так-то просто было заработать на этой должности в те трудные времена признательность людей, а главное — репутацию хорошего человека, защитника, ревнителя справедливости… Ему удалось отстоять множество судеб, книг, фильмов, имен. Нелегкая это была обязанность — докладывать начальникам, которые почти ничего не читали, судили, однако, непререкаемо, пользуясь всякого рода подсказками и наветами. И как ни бейся, приходилось выполнять и то, с чем не был согласен. Дорого обходился этот душевный разлад… Но теперь, оглядываясь на пережитое, понимаешь, что его самопожертвование оправдало себя[3080].
Д. Гранин, вероятнее всего, перебарщивает в похвалах своему (и не только своему) покровителю со Старой площади. Но что делать, если некоторые цекисты оттепельной и постоттепельной эпохи — прибавим к Ч. еще и Б. С. Рюрикова, Г. И. Куницына, Н. Б. Биккенина — запомнились именно такими — людьми, разумеется, послушно выполнявшими и даже наперед угадывавшими недобрую властную волю, но в тех случаях, когда это было в их силах и когда это не угрожало им лично, творили все-таки и добрые дела.
