– Потому что они не хотят замечать. Они хотят интерпретаций. Для них важен не факт и не процесс, но то, как это можно преподнести. Вот смотри, если кто-нибудь меня на шествии сфотографирует и выложит в фейсбуке фотографию, а лучше если видео в ютьюбе, а ещё лучше, если это будет не только видео, но и комментарий к нему, тогда полыхнёт и забурлит в массах. Потому что некто объяснил, как именно нужно реагировать на визуальный ряд. Я уверен, что кто-нибудь да видел меня с Иисусом, но не знал, как реагировать, потому что никто не сказал, как и что нужно думать по этому поводу, а собственное мнение нынче не в цене. Нужна подоплёка и доминирующие смыслы, а доминирует сейчас только один смысл – ненависть.
– Почему ненависть? Кто кого ненавидит? Я вот никого не ненавижу.
– Ненавидишь, обязательно ненавидишь, ты даже меня ненавидишь, хотя не понимаешь за что. Самое удивительное в твоей ненависти то, что ты не понимаешь, а я знаю точно – за что.
– Ага, давай просвети.
– За то, что борешься с ревностью.
– Ревную?
– Нет, за то, что приходится бороться с ревностью. Ревность сама по себе эмоция неплохая. Природа у неё точно такая же, как у любой другой эмоции, одинаковые энергии – ты ненавидишь меня, чувствуя ревность, пытаешься объяснить её для себя, а в поисках объяснения снова чувствуешь ревность. Причина ревности в тебе, а причина самой причины – я. Вот и ненавидишь.
– Не понимаю, о чём ты.
– Знаю, что не понимаешь, понимал бы – не было бы ненависти.
Я снова посмотрел на табличку, и мне показалось, Иисус на фотографии чем-то смахивает на Отто. Я присмотрелся и понял, что это и есть Отто, просто отретушированное под ретро фото. Как-то уже слишком.
– Это же ты, – сказал я.
– Я.
– Не чересчур?
Отто рассмеялся.
– Не знаю, может, и чересчур, но весело же?
– По-твоему, война, пусть даже та, далёкая, весело? – спросил я.
– Не цепляйся за слова.
– А в диалоге есть ещё что-то кроме слов?
После этих слов Отто посмотрел на меня спокойно, но я почувствовал свинцовую тяжесть в его взгляде.
– Чего ты вообще вдруг решил о войне пошутить? – спросил я.
– Не шутка, какие уж тут шутки, если война сейчас – русская национальная идея.
– С чего бы?
– Мы просто боимся в этом признаться.
– Кто мы?
– Мы – русские, – сказал Отто.
– Ладно, что значит «боимся признаться»?
– Боимся, потому что как никакой другой народ пострадали от войны. Но, одержав в ней победу, не заметили, что теперь война – это то, что мы действительно умеем. По крайней мере, так считаем. У нас даже хоккейный матч, если он проходит девятого мая, уже не игра, а битва, и команда проиграть не имеет права, а если проиграет, её покроют позором. Не может русская команда никому проиграть девятого мая. Так думает зритель. Так говорят комментаторы перед началом матча. А если играют Россия и Германия? Скажи мне, какой русский не любит войны? Наверное, только тот, кто на войне был. Так почему не признаться себе в этом? Почему не признаться, что война и есть отправная точка нашего народного самосознания? Война не ради мирового господства, не та война, где должны быть истреблены определённые народы, а война сама по себе. Война ради войны. И ради победы, конечно. Ещё желательно в такой войне кого-нибудь освободить. Только во время войны русский человек чувствует себя по-настоящему человеком. Такая война похожа на любовь. Так почему не признаться себе в этом, признаться, что мы любим так, что готовы уничтожить всех ради нашей любви к войне.
– Так война или любовь?
– Любовь к войне, – ответил Отто.
– Не прав ты, – сказал я и долил себе виски.
– Почему?
– Не войны мы хотим, а могущества. Чтобы боялись все до усрачки. Чтобы никто даже подумать не мог, что можно напасть. Чтобы любая блядь, услышав «я русский», жидко обгаживалась. А война – нет. Сама война с огнём и пеплом нам не по душе.
– Ладно, может, и так, – согласился Отто.
– Слушай, расскажи мне лучше историю с теплоходом.
– А что с теплоходом? Всё нормально с теплоходом.
– Только не говори, что у вас там настоящее просветление.
– Там всё настоящее, кроме просветления. Это, так скажем, подготовительная часть. Внушение, которое для них уже как просветление.
Отто рассмеялся.
– Что ты задумал? – спросил я.
– Спасение.
– Чьё?
– Абсолютное и повсеместное. А этих первых можешь считать моей армией. Первый взвод, так сказать, на нашей войне с тупостью.
– Опять война?
– А как же? Присоединяйся.
– Ну уж нет.
– Боишься?
– Тебя, что ли?
– Может, и меня, – сказал Отто.
– Если честно, первое время боялся.
– Почему?
– Тебе самому твоё появление странным не кажется?
– Уже нет. Знаешь, люди почему-то зачастую пытаются объяснить рационально самые невероятные вещи, а я решил ничего не объяснять и просто смирился со своим – назовём его чудесным – появлением.
– Во как. – Почему-то сейчас, когда Отто сказал, что верит в своё чудесное появление, я сразу перестал в него верить. – Я тебе навскидку найду прямо сейчас три объяснения твоего появления, и ничего чудесного ни в одном из них не будет.
– Ну, давай.
Отто закинул ногу на ногу, показывая всем видом, что внимательно меня слушает.
