Когда мы были дружны с Всеволодом Робертовичем Твердохлебовым, то есть когда нам было лет по двадцать пять, я звал его запросто Севой, а он меня почему-то всегда только по фамилии – Цапкин, у меня на Новом Арбате стоял ларёк с сигаретами. Замечательное было время. В ларьке по ночам мы с Севой частенько нехило напивались, и Сева уходил бродить по Арбату в поисках барышень, загулявших по ночной Москве и не спешивших домой, надеясь на случайную интрижку. Почти всегда он возвращался в ларёк с парочкой таких. Надо отдать должное, было неудивительно, что он запросто располагал к себе женский пол. Сева тогда заканчивал академию ФСБ, имел военную выправку при росте метр девяносто, пронзительные серые глаза, спортивное подтянутое тело, широкие плечи и всегда безукоризненно зачёсанные на пробор светлые волосы. К женщинам Сева относился с почтением, и они, что удивительно, даже в прокуренном ларьке с пустыми бутылками на полу чувствовали себя рядом с Севой леди. На меня они поначалу смотрели с брезгливостью, конечно, ведь по сравнению с Севой я был невзрачен и несколько примитивен, но, когда узнавали, что я не продавец, а ларёк в центре Москвы принадлежит мне, сразу ко мне располагались, а бывало, что начинали интересоваться мной больше, чем Севой. Конечно, если бы Сева захотел, он бы вообще мог выключить меня из поля их внимания, рассказав, какое учебное заведение заканчивает, но он этого никогда не делал. Всё-таки будущий разведчик как-никак, ну или кого они там в фээсбэшной академии готовят? Мне казалось, что Сева не очень подходит на роль разведчика, с его-то примечательной внешностью. Разведчики – это же такой типаж, такие лица, которые невозможно запомнить, они похожи сразу на всех одновременно, усреднённые и среднестатистические, а какой из Севы среднестатистический? Он как разведчик из старого советского фильма, Штирлиц какой-нибудь, приметы которого не только сразу можно описать, но и забыть настолько харизматического персонажа невозможно. Не бывает, в общем, таких разведчиков.
Мы с Севой не были друзьями в том смысле, какой в это понятие обычно вкладывают, никакого общего детства и песочницы, я даже не смог бы точно рассказать о том, как мы с ним познакомились и почему начали общаться, но вот что удивительно: мне было необычно комфортно с Севой пить. И ему, как оказалось, тоже. Иногда в жизни для нас самыми лучшими людьми становятся не те, кто нам сильно нравится или кого мы любим, а те, с кем комфортно заниматься чем-то совершенно определённым. Вы и сами знаете, что не с каждым другом хочется пойти в кино, ведь кто-то совсем не понимает прелесть кинотеатра и закупается попкорном перед сеансом, а другого, например, сложно представить в театре, ну а третьего никогда не позовёшь на рок-концерт, хотя в чём-то ещё эти люди не только нужны, но просто необходимы, вот как Сева. Он был необходим как собутыльник. Сева пил искусно, я бы даже сказал – с пониманием и уважением к процессу. И не только к процессу распития, но и ко всему, что всегда следует после. Это и долгие разговоры, нередко превращающиеся в споры. Это и ночные похождения, и крепкий кулак в пьяной драке, и надёжное плечо. А Севино надёжное плечо не раз меня выручало. В отличие от меня, Сева пьянел очень достойно. Больше того, если бы не запах перегара, вообще невозможно было бы догадаться, что он пьян, я уже не говорю про то, что невозможно было увидеть, как Сева от выпитого шатается и держится за столбы. Тем более нельзя было увидеть, чтобы он упал от опьянения или его начало бы мутить. Максимум, что я наблюдал, когда Сева перебирал спиртного, так это его неизменный ритуал: он вставал, прикладывал два пальца чуть выше переносицы, затем ставил ребро ладони посередине лба, как делают, когда центрируют на голове фуражку и говорил: «Честь имею, Цапкин». После этого он тут же отправлялся домой, ну, может, и не домой, но точно отсыпаться. Ещё Сева никогда не пил больше двух дней подряд, причём второй день потреблял исключительно пиво. Я же, как вы поняли, пил совершенно по-другому. Я спокойно мог напиться до состояния, когда нельзя отличить земли от неба и кажется, что ты в невесомости, а значит, и упасть не можешь, а значит, и контролировать это не нужно, правда, в такие моменты приходилось частенько со всей дури целовать асфальт. Сева нередко пёр меня на себе до ларька на Арбате, где оставлял отсыпаться; на него можно было положиться в таком ответственном деле, как пьянка, если не умеешь нормально пьянеть. Но до того, как я доходил до такой кондиции, нам было очень комфортно пить вместе. Странное, необъяснимое чувство солидарности что ли. Не знаю, как ещё объяснить. Один только раз Сева пьяный повёл себя как действительно пьяный, это был день, когда я спас ему жизнь. Ну как спас, не то чтобы я поступил как герой, скорее просто не дал ему умереть.
