Меня удивил Костя Лейба. Он вёл себя так, будто все пришли только ради него, но, что было ещё удивительнее, Отто тоже делал вид, что так и есть. Пускай раньше семинары проводил Лейба, но, когда доходило до практики, на первый план выходил Отто; в этот раз всё на себя взял Лейба. Когда дело дошло до размягчения макушек, я думал, Отто всё же вступит в дело, но он демонстративно сложил руки на груди и смотрел в сторону. Мы переглянулись с Цапкиным, видно было, что Андрей Михайлович тоже нервничает. Братья Фот подошли к Отто и пытались добиться от него какого-нибудь ответа. Отто слушал молча, и, когда старший Фот перестал размахивать руками, Отто показал пальцем на Лейбу. Я тоже уставился на Костю. Тот стоял посередине круга, который образовали на палубе жаждущие просветления, и крикнул: «Хи-Ка». Мне показалось, что последнее «Ка» было протяжнее, чем обычно, и вместо того, что я уже привык видеть после этого «Хи-Ка», все, кто был на палубе кроме меня, Лейбы, Отто, Цапкина и братьев Фот, потеряли сознание. Это я так подумал, что они потеряли сознание. Через пару минут выяснилось, что абсолютно все мертвы. Лейба бегал между трупами, мерил пульс, пару раз даже пытался делать прямой массаж сердца и искусственное дыхание. Казалось, что от страха он тоже сейчас умрёт. Братья Фот стояли открыв рот и смотрели то на Цапкина, то на Отто. Отто смеялся в голос. Мне показалось, что он обезумел. «Смотрите, они счастливы, они свободны, что ты делаешь, Костя, зачем ты их мучаешь? Ты же сам их освободил, смотри, улыбаются!» – кричал Отто. Я невольно посмотрел на лица лежащих на палубе и вздрогнул от неожиданности. Они действительно улыбались, все до единого. И это был не посмертный оскал. Искренняя улыбка, я такой даже у живых не видел. Будто эти люди так долго страдали, что, получив наконец освобождение, по-настоящему счастливы. А может, их счастливые души теперь смеются в высших сферах так, что даже мёртвые их лица и холодные губы не могут сопротивляться этому смеху.
Из оцепенения меня вывел Андрей Михайлович. Он подошёл ко мне и спокойно сказал: «Надо уходить». – «Куда?» – спросил я и тут же понял нелепость своего вопроса. «Куда угодно», – ответил он. Мы спустились с Цапкиным на нижнюю палубу, за нами побежал Лейба. Втроём мы спокойно, делая вид, что ничего не случилось, сошли с теплохода и, словно сговорившись, хоть это было и не так, пошли в разные стороны.
Войдя в квартиру, я запер дверь на все замки, задёрнул шторы на окнах. Я боялся включать телевизор и ходить по комнатам. Мне казалось, что в подъезде под дверью кто-то стоит и прислушивается и, как только я обнаружу своё присутствие, в квартиру тут же ворвутся. Телефонный звонок спугнул тишину и чуть не довёл меня до истерики. Я схватил трубку. Это был Андрей Михайлович. «Давай ко мне», – сказал Цапкин и положил трубку.
К Цапкину я шёл быстро и постоянно оглядывался, будто что-то украл. Андрей Михайлович, как мне показалось, совершенно ни о чём не волновался. Он снова сидел за печатной машинкой, словно ничего не случилось.
– Андрей Михайлович, что это было? – выпалил я с порога.
– Я, по-твоему, знаю, стало быть?
– Где Отто?
– Не в курсе. Я тебя вот зачем позвал. Денься куда-то на время. Сам понимаешь.
– Понимаю.
– А вы?
– Я? Что я? Разберусь, за меня не переживай.
– Вы только за этим меня позвали?
– Да.
– А чего не по телефону?
Цапкин не ответил, только посмотрел на меня как на слабоумного.
– Ладно, на связи будем, – сказал Андрей Михайлович и протянул мне руку.
У меня было место, где я мог «залечь» на какое-то время. Я решил переночевать дома и на следующий день утром уехать. В квартире у меня оставалось ещё около килограмма травы, который я не успел передать закладчикам. Я хотел избавиться от неё и придумать всё-таки осмысленное начало для моей хроники, которого на этот момент ещё не было. Конечно, странное желание – я о хронике, сам не понимаю, почему в одном ряду по важности вдруг оказалось то, что действительно могло меня сгубить, и мои записи, которые на самом деле мало кому интересны.
Дома я плотно забил бонг и, как следует накурившись, открыл на ноутбуке файл с этим самым текстом и собрался написать, наконец-то, начало, как услышал стук в дверь. Это был даже не стук, кто-то молотил в дверь кулаками. Я схватил остатки травы, выкинул в унитаз и смыл. Унитаз тут же забился. «Открывайте, полиция», – рявкнули за дверью. Первое, что подумал: «Ну зачем я пошёл домой, Цапкин ведь предупредил». Я услышал, как зажужжала болгарка. Полиция решила не дожидаться, пока я открою дверь: начали срезать дверные петли. Я позвонил Цапкину и сообщил о происходящем в надежде, что он успеет прийти до того, как полиция ворвётся в квартиру. Я рассчитывал, что Андрей Михайлович сделает звонок одному из своих влиятельных друзей. Цапкин же только сказал: «Я понял».
