Задумавшись, я не заметил, как прошёл мимо дома-музея. Я оказался у баскетбольной площадки, что располагалась чуть дальше. Я вернулся немного назад и понял, почему прошёл мимо. Теперь дом писателя был обнесён высоким забором. За ним урчала техника. Я ухватился за край забора и подтянулся. Во дворе вовсю шли строительные работы. Видимо, после смерти Цапкина дом писателя всё-таки решили превратить в нормальный музей и открыть его для посещений. «Ну что ж, резонно», – подумал я, но всё же почувствовал лёгкую грусть от того, что это место стало чужим. Странно, что я загрустил именно от ощущения чужого дома, а не потому, что Андрей Михайлович Цапкин умер. Интересно, что почувствовал Отто, когда узнал о его смерти, и почувствовал ли вообще хоть что-нибудь? Стало бы мне грустно, если бы умерла Марианна Думкина? Я не смог дать себе ответ на этот вопрос. Сейчас мне казалось, что оба они – и Думкина, и Цапкин – совсем чужие мне люди, и дело было не в них, а исключительно в Отто. На самом деле только он всегда был мне интересен. Как я умудрялся ревновать Думкину к Отто? Теперь я удивлялся своим прежним теплым чувствам. Как вообще понять, когда чувствуешь что-то по-настоящему, а когда чувства – всего лишь своего рода душевный и телесный комфорт. Вот злость, досаду, печаль точно ни с чем не спутаешь и не скажешь потом, что не злился в прошлом, не досадовал и не печалился. Всегда знаешь точно в таком случае, что было, когда и по какой причине. Может, только негативные чувства в человеке и есть настоящие, а всё остальное – только приятные промежутки, когда не испытываешь разрушительных эмоций? Черт его знает, как оно на самом деле, но это открытие оказалось для меня мучительным. В этот момент я во всём, что есть во мне как в человеке, усомнился. Кто я вообще такой? Когда я есть я, а когда я – только тот, кем хотел быть? С такими мыслями я дошёл до своего дома, открыл дверь и вошёл в квартиру.
Я плюхнулся на диван с банкой колы в руке, не решаясь её открыть. Что, если Отто обманул и я уже не вернусь? Разгадать его замысел невозможно, пока он сам обо всём не расскажет. Но, с другой стороны, если будет так, как он сказал, мне этой участи всё равно не избежать, тогда какая разница – сейчас или потом? Что это меняет? Книга – а что мне эта книга, если меня не будет. Я, в отличие от Цапкина, на вечность никогда не претендовал и не мучился от того, что после меня ничего не останется. По крайней мере, не так я был озадачен вечностью, как Андрей Михайлович. Да и что это вообще такое – оставить после себя след? Все следы когда-нибудь заметут пески времён.
Потянул за колечко, из банки пшикнуло. Я залпом опустошил её, не почувствовав никакого постороннего вкуса. Обычная кола. Расположившись удобнее на диване, я закрыл глаза. По рукам и ногам побежали мурашки, как бывает от холода. Затылок потяжелел, словно налился свинцом, и мне показалось, что я не смогу оторвать голову от дивана, если захочу. Несмотря на то, что глаза были закрыты, я увидел, как что-то ослепительно вспыхнуло, будто я посмотрел на сварку, и тут же стало темно и глухо. Я почувствовал, что падаю, проваливаюсь куда-то и…
Очнулся я, как и обещал Отто, через час.
Я не стану описывать, что со мной произошло, потому что мой рассказ полностью совпадёт с тем, что уже описывал выше Андрей Михайлович Цапкин, когда попробовал препарат. Я специально убедился в этом, открыв в телефоне файл моих заметок и пролистав его до нужного места. Могу рассказать только, о чём думал и что чувствовал после возвращения. Я был разбит. Нет, не так, я был уничтожен, раздавлен, разорван на части. Никогда до этого я не испытывал такого всепоглощающего отчаяния. Его нельзя сравнить ни с чем, по крайней мере, у меня нет такого опыта. Сначала я подумал, что похоже на то чувство, когда меня посадили, но нет, такое даже близко не сравнится с тем мраком в моем сознании, в котором я оказался после возвращения. Наверное, подобное могли чувствовать Адам и Ева, когда были изгнаны из рая, если допустить, что эти двое существовали на самом деле. Но если они – всего лишь метафора, значит, она как раз об этом моем состоянии. Я подумал, что самое уместное, что я сейчас могу сделать – это выброситься из окна. Останавливало, что это не вернёт меня туда, где я только что был. Я отчётливо понял весь замысел Отто, весь план мертвеца. Больше никаких сомнений, никаких – «может быть, он неправ». Конечно – прав! Безусловно – прав! И ни о каком выборе для людей здесь речи быть не может. Нельзя объяснить или описать в полной мере то, что там – за пределами всего. Что такое когда повержена необходимость, что такое настоящая истина, благодаря которой возможна подлинная свобода. И как же теперь ясно, что наша привычная жизнь – это тюрьма. Самая страшная тюрьма из тех, что могут быть. Да, в этой тюрьме много тех, кто привык, кто будет сопротивляться, если его попробовать освободить, потому что не знает, что делать со своей свободой. Но нужно ли спрашивать таких? Нужно ли вообще брать их в расчёт?
