Я отчётливо помню то утро. Я проснулся, когда солнце только-только показалось из-за горизонта. Вышел во двор дома-музея. Просыпались первые бойкие на голос воробьи. Было прохладно, трава блестела под мелким хрусталём росы. Я смотрел на восходящее солнце и чётко осознал: я – теперь совсем человек. Словно за одну ночь я познал весь человеческий опыт и прожил несколько человеческих жизней. Вместе с тем я почувствовал, что, оказавшись в новом качестве, я утратил способность ясно видеть. Нет, это не было полным лишением способностей, похоже было, будто во мне появился кто-то второй, кто начал ставить под сомнение любое моё понимание, и теперь из-за второго в моей голове сознание разделилось надвое. Наверное, вот это люди называют внутренним голосом или интуицией. Я сел посредине двора и пытался сосредоточиться, найти источник, из которого возник внутренний дуализм. Мне казалось, если я не справлюсь, то навсегда утеряю все свои способности и стану как эти трое: как отец, как худощавый, как женщина. Я справился и, если не нашёл источник, то обнаружил причину. Мои эмоции к женщине, моя к ней привязанность начала подавлять мою же осознанность. Оказалось, что привязанность может иметь такую силу, что способна полностью лишить меня воли, а позволить это я не мог ни в коем случае. Я решил, что, как только солнце поднимется и оторвётся от горизонта, я изживу свою привязанность. Так и случилось. Я смотрел на разгоревшееся солнце. Оно не слепило меня, я сам стал частью огромной жёлтой звезды. Я тот же свет, что и звезда, я чувствовал, как свет проходит через меня, и понимал, что ничто человеческое не может быть выше и больше этого безупречного света и огня. Я слишком заигрался в человека и чуть не попал в капкан, из которого потом невозможно было бы выбраться.
Вернувшись к ясности, я решил, что именно сегодня должно произойти важное в моей истории событие.
Вечером Цапкин принимал новых гостей – братьев Кевина и Валентина Фот. С ними я чувствовал невидимую связь. Они пришли из-за меня – это следовало из их разговора с Цапкиным, но для меня стало очевидно и нечто другое, а именно: они здесь не столько из-за меня, сколько для меня. И я решил согласиться с любым из их предложений, каким бы бессмысленным оно мне ни показалось. Когда разговор братьев с Цапкиным закончился, мне было забавно наблюдать за их мыслями, в которых читалась радость, что им удалось меня заполучить, по их мнению, для своих целей. Знали бы братья Фот, что случится дальше и кто кого будет использовать и для каких целей, они бы очень расстроились. Но что мне до их расстройства?
Я надеюсь, что вы сможете сопоставить события, которые теперь взялся описывать я. Искренне надеюсь, что моё изложение не оставит недоговорённостей и дополнит записи, что оставили до меня худощавый, а затем – Цапкин.
Сейчас я хочу вернуть вас на теплоход, где братья Фот устроили семинар с участием Чингиза. Да, Чингиз действительно выглядел так, как описывал худощавый: грязные длинные спутанные волосы (скорее они были не грязные, а неухоженные), рваные джинсы, раздолбанные кроссовки, старый поношенный свитер, на шее костяные чётки из маленьких человеческих черепков, выточенных, по всей видимости, из кости или камня.
Но мне в глаза бросился совсем не внешний вид, я увидел в его мыслях ясность. Почти такую же острую ясность, что была и у меня. Мне не была понятна её природа, и самому Чингизу, по всей видимости, тоже. Она была сродни помешательству: ясность, которая не ведёт, а препятствует. Я решил, что, будь в его силах, он бы легко от неё отказался, но просто не знает, как это сделать. Ясность полностью владела его сознанием и мучила Чингиза. Она заставляла его быть вне людей и вне мира. Я поразился открытию, что для неподготовленного разума знание способно стать препятствием. Получалось, что в человеческом мире есть доступ к осознанности, есть дорога к ясности и не обязательно быть подобным мне, не обязательно быть нерождённым, а проявленным. Но если так, почему люди не идут по этому пути? Только лишь оттого, что их сознание, как и у Чингиза, не подготовлено? Я уже знал, что Чингиз после семинара на теплоходе снова отправляется на Алтай, и решил следовать за ним, чтобы разобраться в возникших вопросах.
Никаких проблем с моим отъездом не возникло. Цапкин так вообще, как мне показалось, был этому рад. Всё-таки очень примитивным мне казался этот Цапкин. Единственное, что его вдохновляло хоть на какие-нибудь действия – праздность и скука. Меня он воспринимал как спасение от этой скуки. Слишком уж он большие надежды возлагал на план братьев Фот и на моё якобы обучение у Чингиза. Я не спешил его разочаровывать. Мне нужно было самому разобраться: зачем я появился и куда мне теперь идти. И до тех пор и Цапкин, и худощавый, и Думкина, и братья Фот были мне необходимы. С Марианной Думкиной возникли некоторые сложности. Она во что бы то ни стало решила ехать со мной. Что удивительно, позже она стала считать, что это я позвал ее с собой.
