Настал тот день, когда Петрович со своей командой вернулся из похода за солью. Честно говоря, у меня не было даже малейшего сомнения, что это их предприятие закончится благополучно – такие уж они ушлые, эти русские; непостижимым образом им всегда удается успешно выпутаться из любых передряг, словно их поддерживает какая-то неведомая сила – то ли Бог, то ли Дьявол.
Все высыпали к реке, в радостном возбуждении наблюдая, как убогий кораблик вождя, горделиво расправив парус, приближается к берегу. Там присутствовали все, кроме меня – в отличие от дикарей, я никакого пиетета к вождю и его героическому путешествию не испытывала. Я продолжала сидеть на бревне, поглаживая Друга, свернувшегося калачиком у меня на коленях. Стала бы я еще его тревожить, да и чего ради? Обойдутся без моего присутствия.
Друг, недавно покормленный отборными кусочками рыбы, заботливо припасенными мной с утра, блаженно мурчал. Нам было хорошо. Пожалуй, так же хорошо я ощущала себя только в детстве, когда прижимала к груди любимого плюшевого медвежонка. Я с умилением смотрела на спящего серо-полосатика, и в душе моей ликующими струнами вибрировали нежность и блаженство. Наверное, впервые в жизни я столкнулась с такой искренней преданностью и любовью со стороны живого существа. Друг почти всегда был со мной, лишь изредка отлучаясь по самым неотложным делам. Когда, в свою очередь, мне надо было отлучаться, он жалобно мяукал и грустно смотрел на меня своими удивительными зелеными глазами, полными вселенских тайн. А потом он, не желая со мной расставаться, приспособился устраиваться на моей шее, на манер мехового воротника, который мне приходилось носить в то время как мои руки были чем-то заняты. Я осознавала, насколько эксцентрично выгляжу при этом, но мнение окружающих не могло заставить меня сбросить Друга. Я догадывалась, что в племени меня считают слегка чокнутой, но теперь, видя меня с котенком на шее и счастливой улыбкой на лице, и вовсе, наверное, решили, что у меня развилось явное психическое расстройство.
Но это было не так. Наоборот, мой ум теперь был намного более ясным, чем раньше, а депрессия растворилась без остатка. Какие-то смутно улавливаемые моим разумом перемены исподволь происходили в моей душе, и я им не противилась. Наличие Друга придало мне уверенности и спокойствия перед лицом неотвратимых обстоятельств, и теперь я относилась ко всему по большей части философски.
Несмотря на то, что в мои планы не входило идти на берег встречать Петровича, кое-что из происходящего там вызвало во мне на удивление жгучий интерес. Судя по доносящимся возгласам, из экспедиции привезли еще кого-то в пополнение нашего Клана. И эти «кто-то» – не совсем обычные.
Мне не хотелось тревожить Друга, поэтому, осторожно взяв его на руки (он даже не проснулся, только тихо мявкнул сквозь сон), я направилась к месту всеобщего столпотворения.
– Неандертальцы! Ух ты, это же неандертальцы! Точно они! Настоящие! – услышала я шепотки в толпе, произнесенные и по-русски, и по-французски.
Мой взгляд тут же остановился на группе необычно выглядящих людей, уже сошедших с корабля и теперь плотной кучкой робко топчущихся на берегу. Зрелище впечатляло, и меня захлестнули двоякие чувства. С одной стороны, осознание абсурдности происходящего с новой силой поднялось во мне, а с другой стороны, увидеть воочию настоящих, живых неандертальцев дано не каждому. А вот мне посчастливилось – и плевать на все остальное, все равно я ничего не смогу изменить; главное, что вот они, эти представители вымершей ветви человечества – стоят метрах в шести от меня, настороженно озираясь и время от времени издавая непривычные сипло-гортанные звуки. Всеобщее возбуждение передалось и мне, и я вместе со всеми принялась беззастенчиво разглядывать новоприбывших. Я никогда особо не увлекалась антропологией, но в памяти тут же всплыли реконструкции, виденные мной в европейских музеях. Изображенные на них якобы неандертальцы (исключительные уродцы) не имели ничего общего с теми существами, которых я в данный момент наблюдала. Мне вспомнилось, как один мой однокурсник – весьма неглупый молодой человек, отличавшийся нестандартным образом мышления (за что и не был особо любим обществом) – утверждал, что подобные реконструкции созданы с целью возвыситься над давно вымершими представителями человечества, понасмехаться над ними и их ущербностью – для того и представлены они по большей части такими нелепыми уродами, какими на самом деле не являлись. Я тогда отмахнулась от его слов, но сейчас вдруг отчетливо вспомнила свои ощущения рядом с подобными «реконструкциями» – гордость от того, что мы, современные люди европейского типа, такие красивые, умные и развитые, с большим потенциалом на будущее. А эти страшилища вымерли – и хорошо.
Как же звали того парня? Ах да – Андре. А ведь он ужасно нравился тогда мне, девятнадцатилетней, но его высказывания были порой столь радикальными, что мне пришлось признать наше с ним глубокое несходство…
